Тан Ци – Записки у изголовья. Книга 1 (страница 9)

— Пойдем, — тетка настойчиво потянула его за руку. — Все равно ты уже попался.

Что верно, то верно. И Курт уныло побрел дальше.

Марта сама не до конца понимала, зачем притащила этого оборвыша в свой дом. Хотя зачем лгать себе? Знала, просто не хотела останавливаться на этой мысли.

Тощий мальчишка покорно сел на указанный ему табурет и так и застыл, стреляя глазами по сторонам. Было видно, что в чужом доме ему неуютно; Марта даже не исключала, что, будь окно открыто настежь, как бывало прежде, он бы сиганул через подоконник и удрал, пока хозяйка возилась с горшками. Это Марту не удивляло: едва ли уличный воришка имел много причин доверять незнакомым людям.

Поскольку обед еще только предстояло приготовить, а морить ребенка голодом и дальше было бы чистой воды издевательством, Марта принесла ломоть хлеба и пару колбасок. При виде огонька, вспыхнувшего во взгляде мальчишки, сердце женщины сжалось от жалости.

— Ешь, — сказала она, ставя принесенную снедь прямо перед ним.

Худые пальцы тотчас вцепились в колбасу и хлеб, но в следующий миг мальчик вскинул голову, видимым усилием воли удержавшись от того, чтобы наброситься на еду, и с каким-то отчаяньем уставился на Марту.

— Почему? — еле слышно выдавил он. — Зачем вам?..

— Жуй давай, — с напускной строгостью велела хозяйка. — Потом поговорим.

Он еще разок сглотнул, ловя ее взгляд, а потом, то ли решившись, то ли сдавшись, впился зубами в предложенную снедь. Казалось, вся она исчезла менее чем за минуту, после чего мальчишка снова уставился на присевшую напротив него Марту взглядом одновременно вопрошающим и затравленным, словно ожидая удара. Она помолчала, разглядывая его — встрепанного, тощего, грязного, одетого в какие-то обноски; больше всего он напоминал сейчас уличного щенка, давно потерявшего хозяина.

— Почему ты стал упираться, когда я сказала, что веду тебя домой? — спросила Марта.

— Потому что у меня нету дома, — словно бы через силу ответил он и уткнул взгляд в стол перед собою.

— А где твои родители? — на всякий случай уточнила она, хотя догадывалась, что может услышать, и не ошиблась:

— На кладбище.

— Сколько тебе лет?

— Десять.

На этот раз ответ ее несколько удивил: она бы дала этому заморышу лет восемь, в крайнем случае девять, да и то скорее за взгляд, чем за рост и сложение.

— И давно ты болтаешься по улице? — невольно понизив голос, спросила Марта.

— Год. Ну… чуть больше.

Отвечал мальчишка неохотно, будто бы выдавливая из себя каждое слово, и не понять было, в чем дело — в том ли, что ему больно говорить на эту тему, или в том, что он не хочет рассказывать о себе именно ей. С другой стороны, всякий ли стал бы откровенничать с незнакомой женщиной, от которой поди пойми, чего ожидать?

— Меня зовут Марта, — сообщила она, — Марта Ланц.

Мальчишка вновь поднял на нее глаза, на сей раз глядя выжидательно. И что ему еще сказать?..

— Спрашивай, если хочешь что-то узнать, — выкрутилась она, мимоходом подумав, что бытие женой инквизитора все же кое в чем сказывается.

— Зачем я вам? — выпалил он. — Чего вы хотите?

Было видно, что вопрос этот мучит парнишку все то время, что он сидит здесь. Марта вздохнула, понимая, что придется начинать с начала.

— Ты потерял родителей, верно, Курт? — тихо проговорила она и, увидев напряженный кивок, продолжила: — А я потеряла детей. Так случилось… — она осеклась, решив, что незачем этому мальчику пока знать, что именно произошло и как погибли ее сыновья. — Ты мне напомнил одного из них, — закончила она просто.

Парнишка помолчал, снова уставясь в стол, потом спросил как-то растерянно, совсем по-детски:

— И что теперь?

А правда, что теперь? Накормить сироту как следует и выставить обратно на улицу казалось подлостью. О том, чтобы сдать мелкого воришку городским стражникам, и вовсе речи быть не могло — это уже действительно попахивало бы сказкой про злую ведьму, которая заманивает к себе маленьких деток, сначала откармливает, а потом сует в печь.

Марта еще раз пристально посмотрела на нечаянного гостя; тот сидел, нахохлившись и как-то съежившись, от чего показался еще меньше и снова до боли напомнил младшего сына. Тот тоже имел обыкновение, задумавшись, подтягивать к себе одну ногу и класть подбородок на коленку…

— Подожди здесь до вечера, — внезапно решившись, сказала Марта. — Мне надо переговорить с мужем, а он пока на службе.

Курт дернул плечом и ничего не ответил. Остался сидеть, где было велено. Какая, в сущности, разница, где болтаться до вечера, когда можно будет пойти на настоящее дело, если жрать впервые за черт знает сколько дней не хочется? И делиться ни с кем не надо, и прятаться от мальчишек постарше, а можно просто сидеть на табурете, пялиться в окно и пинать ножку стола, как сытый, домашний ребенок. Сидеть и ждать, пока вернется со службы муж странной тетки Марты… надает по шее и выгонит вон. И хорошо, если к магистратским не потащит, обвиняя в краже какой-нибудь лабуды из чулана.

Настроение тут же испортилось. Некстати вспомнились сопливые мысли с прошлой ночи. «Ведь может же быть так, чтоб по-другому. Чтоб жить в доме, жрать каждый день, в праздники в нарядных шмотках по ярмарке рассекать с леденцом за щекой, а не болтаться в обносках, бурча пузом на весь рынок…». Оно-то может, только не про тебя сказочка. Это про тех сказочка, у кого предки не перемерли и тетка не старая сука. Ты свой-то даром никому не сдался, а уж чужого жалеть никто не станет. Ну то есть стала вот сердобольная дура. Только у дуры муж есть, небось, поумнее.

Так что оно б кончать сопли развешивать, ловить момент, когда тетка не смотрит, хватать чего под руку подвернется и валить отсюда куда подальше. Или просто валить, а то раз уже попытался у этой Марты яблочко стащить, чуть к магистратским не загремел. Если во второй раз поймает, точно сдаст, хоть и жалостливая. Да и нехорошо оно как-то — переть у того, кто сам накормил и хоть говорил с тобой по-людски. Пожрал от пуза, и будет. Нечего удачу зазря транжирить. Хотя колбаски у тетки, конечно, знатные. Вот бы таких связку стянуть да на хату принести. Остальные-то на слюни изойдут! Королем ходить станешь от крутости. А то, может, и шиш им всем. Облезут, чтоб делиться. Ему б, небось, никто кусок припрятывать не стал. Разве что Финк, да и то не всегда. Короче, хорош волынить. Вон кладовка, вон окно. Взял чего охота и деру, пока дружки на дело без тебя не двинули. Сиди потом без доли, как малявка или новичок. А то и вообще больше с собой не возьмут. Финк, он нормальный, с понятием, только кому упало с тобой возиться, если сам свое профукал?

Уже сползая с табурета на пол, тихо, чтоб не прибежала яблочная тетка, Курт подумал, насколько же въелась в него эта собачья уличная жизнь. Даже не поняв еще, что такой лакомый кусок ему не обломится, он уже собирался вечером на дело, а не в теплую кроватку в чужом доме.

Он уже стоял на полу и даже успел сделать пару шагов к заветной кладовке, когда послышался звук открывающейся двери и раздался мужской голос:

— Марта! Я дома.

— Вот же дьявол паскудный! — буркнул себе под нос Курт и рванул к окну.

Посидел, значит. Помечтал, придурок тупоумный. Дождался. Драпай теперь без жратвы, неудачник хренов. Мог бы еще дня три сытым ходить. Другие корячатся, замки вскрывают, чтоб хоть чего спереть. Тебя, осла чумного, сами пустили, а ты и растекся. Рохля выискался.

Щеколда на окне не поддавалась. Курт по привычке потянулся за ножом, вспомнил, что выронил его из-за проклятой тетки, и грязно выругался сквозь зубы, слыша приближающиеся голоса. Попытался подцепить пальцами — не вышло. Только ноготь оборвал. Зашипел тихонько от боли, сунул пострадавший палец в рот.

— Вот он.

Курт обернулся. На пороге стояла яблочная тетка и высоченный, здоровенный мужик. Видать, тот самый муж. И Курт окончательно уверился, что влип. Сейчас будут бить. Смертным боем. Это тебе не тетка Ханна, от которой и увернуться несложно, и не какой-нибудь уличный мальчишка, которому можно в ответ навешать или хоть попытаться. Этот одной рукой поднимет за шкварник, второй вдарит. И поминай как звали. Был такой Курт-Бекер да весь скопытился.

— И куда это ты лезешь, парень? — осведомился хозяин, чуть прищурясь. Тон, которым был задан вопрос, не предвещал ничего хорошего. — Никак улизнуть наладился?

Он широким шагом пересек комнату и сгреб Курта за шиворот, угрожающе нависнув над ним. Тот рванулся в отчаянной попытке высвободиться, да только куда там!

— Дитрих! — воскликнула хозяйка, как показалось, осуждающе.

— Погоди, Марта, — не оборачиваясь, ответил ее муж и легонько встряхнул Курта: — Ты зачем окно открывал, а? Честные люди через дверь ходят. Украсть что-то надумал? Ну-ка признавайся, что?

— Ничего! — Он сам покривился от того, как пискляво и жалко это прозвучало, и сжался в ожидании удара. — Ничего я не брал!

— Тогда зачем щеколду дергал? — не сбавляя тон, повторил страшный мужик.

Курт уставился в чисто выметенный пол. Ведь как чуял, что надо делать ноги поскорее, не дожидаясь никакого мужа. Поди теперь объясни, чего он в окно наладился. Как ни скажи, все равно крайним выйдешь и огребешь по первое число.

— Чего молчишь? Язык проглотил? — настойчиво напомнил о себе хозяин дома.