Тан Ци – Записки у изголовья. Книга 1 (страница 10)

— Я ничего не брал, — выдавил из себя Курт, уже не пытаясь трепыхаться. — Просто… хотел уйти.

— Что-то не слишком я тебе верю, парень, — заметил Дитрих.

Курт снова сжался, хотя куда уж больше, не сомневаясь, что сейчас-то ему точно прилетит вот этим здоровым кулаком под дых. Но вместо этого мужик выпустил ворот драной куртки и принялся его обшаривать. Делал он это споро и уверенно, как будто каждый день людей обыскивал. Курт аж порадовался, что выронил нож еще у рынка, а то ведь нашел бы сейчас этот Дитрих, и доказывай потом, что резать никого не собирался.

— Действительно, не брал, — признал хозяин, убавив тон и отступив на шаг. — Ладно, допустим, убедил. Давай поговорим. Присядь-ка.

— Ты поешь сначала, — подала голос Марта. — Набросился сразу на ребенка, инквизитор…

— Такому полезно… ребеночек, — отмахнулся ее муж, но пошел к столу, бросив через плечо: — И ты садись, не мнись.

Обед прошел в молчании. Марта сидела, поджав губы, временами то посматривая на мужа, то бросая косые взгляды на притащенного ею оборвыша. Сам мальчишка сидел смирно, уткнувшись в свою тарелку, лишь изредка зыркая по сторонам. Дитрих отчетливо видел, что малец его боится, что было ожидаемо. Ничего, с такими вот уличными щенками по-другому не шибко-то можно.

Когда Марта собрала со стола и пошла мыть посуду, Дитрих пристально посмотрел на мальца, словно бы приросшего к своему табурету.

— Ну, давай поговорим, — спокойно сказал он. — Как тебя зовут?

— Курт, — буркнул мальчишка, по-прежнему глядя в стол.

— А фамилия у тебя есть?

— Вам-то зачем? — ощетинился тот.

— Ты отвечай давай, — Ланц не то чтобы прикрикнул, скорее подпустил металла в голос. Этого хватило.

— Ну, Гессе, — нехотя отозвался малец.

— И сколько тебе лет?

— Десять. Весной исполнилось.

— Что с родителями?

— Померли.

— Давно?

— Два года тому.

— А другие родственники у тебя есть?

На сей раз мальчишка ответил не сразу, замявшись на пару мгновений.

— Нет, — проронил он твердо. Пожалуй, слишком твердо.

— Ты мне не ври, — чуть повысил голос Дитрих. — Говори, кто у тебя есть из родни?

— Да с чего вы взяли? — вскинулся щенок. — Сказал же, нету никого.

— Ты знаешь, на какой я службе состою, парень? — осведомился Дитрих почти ласково; тот мотнул головой:

— Откуда бы?

— Верно, неоткуда. Так вот, к твоему сведению, я служу в Конгрегации. Проще говоря, в Инквизиции. Так что не тебе мне врать, уж поверь. Я такие вещи нюхом чую — по должности положено… Так кто у тебя остался?

Теперь малец молчал дольше, то ли переваривая услышанное, то ли подбирая слова.

— Тетка, — выдал он наконец, — сестра матери. Но это не считается.

— Почему? — чуть подался вперед Ланц.

— Потому что я ей не нужен, — с затаенной то ли болью, то ли злостью прошипел мальчишка.

— Это она тебя на улицу выгнала? — уточнил Дитрих.

— Нет, — фыркнул малец. — Я сам от нее сбежал.

Вошедшая как раз на этих словах в комнату Марта тихо ахнула, замерев на пороге. Дитрих бросил на жену короткий взгляд, дескать, не вмешивайся пока, и продолжил разговор, больше смахивающий на допрос:

— Давно?

— Год назад.

— Неужели на улице живется лучше? — чуть понизив голос, спросил Дитрих; мальчишка передернул плечами:

— Да уж не хуже. Колотят не больше, пожрать удается не реже, зато хоть спать дают вволю и пахать по дому не заставляют. Не пойду я обратно к тетке, — добавил он, резко вскинув отчаянный взгляд на Дитриха, как будто тот уже собирался волочь беглого племянника обратно. — На улицу пойду, а к ней — ни за что.

— Да никто ж тебя не гонит, Курт, — не выдержала Марта; на ее побледневшем лице ясно читалось «бедный мальчик», и Дитрих только вздохнул.

Он прекрасно понимал, что с ней творится. За четыре года, минувшие с той проклятой ночи, когда нанятый так и не найденным злоумышленником подонок кинул в их окно горящий факел, запалив дом и убив тем самым их детей, боль потери, конечно, притупилась, но не ушла вовсе. Пусть жена перестала походить на скорбную тень, а он сам — срываться на людей по любому поводу, такая рана на душе не могла зажить полностью. Чего удивляться, что Марта пожалела и захотела пригреть этого мальчонку. Однако хоть добросердечие и добродетель, идти у него на поводу слепо нельзя.

— Обожди здесь, — велел он Курту, недоверчиво смотревшему на Марту, и кивнул жене, поднимаясь: — Пойдем, надо поговорить.

Марта вышла из комнаты вслед за мужем и притворила дверь.

— Ты полагаешь, что этому мальчишке место в нашем доме? — прямо спросил Дитрих, глядя на нее в упор. Она знала этот взгляд, лучше всех рассказов о служебных буднях напоминавший, за кого она вышла замуж.

— Я не знаю, — развела она руками. — Ты сейчас скажешь, что только наивная дура станет подбирать на улице первого попавшегося оборванца, приводить в свой дом и предлагать ему остаться, но выставить его обратно на улицу… у меня рука не поднимается, Дитрих.

— Ты понимаешь, что это опасно? Тебе ведь не нужно объяснять, что этот год на кусок хлеба он себе не зарабатывал и даже подаяние просил едва ли.

— Понимаю, — вздохнула Марта. — Но ты же слышал, что он рассказал. Он не от хорошей жизни таким стал.

— Да, — согласился муж. — Вот только отучит ли его хорошая жизнь от того, чего он успел нахвататься в трущобах? Не боишься поплатиться за свою доброту, Марта?

— Что там говорят в Конгрегации о милосердии? — вымученно улыбнулась она. — Да и о справедливости? Если оставшаяся без детей семья примет в свой дом сироту, это разве не справедливо? Не милосердно?

Теперь уже она смотрела в лицо мужа неотрывно и напряженно, и он — неслыханное дело! — отвел взгляд.

— Согрей воды, — тихо сказал он, — парню стоит вымыться. Я сам с ним договорю.

Марта бросила на него настороженный взгляд, но промолчала, просто пошла на кухню.

Курт не сказал бы, сколько времени просидел один в столовой. И чего они там решают? Хотел было пойти подслушать, да плюнул. Так, что ли, не ясно? Марта сказала, мол, никто ж тебя не гонит; видать, муж пошел ей объяснять, что он тут не никто. Ему-то вряд ли упало кормить ничейного мальчишку. И то, кому нужно этакое счастье?

Курт вдруг понял, что мысли о том, что сейчас придется тащиться обратно в старые кварталы, забиваться в свой обычный угол, спать непонятно на чем, навевают на него смертную тоску. Хорошо, хоть не с пустым брюхом. За сегодня вон аж дважды пожрать довелось, еще и нормальной домашней еды. Он попытался припомнить, когда такое случалось в последний раз, и не смог. И от этого на душе стало еще гаже.

Когда дверь в комнату открылась, и через порог снова шагнул хозяин дома, Курт слегка вздрогнул и поежился. Ну все, сейчас скажет, мол, катись отсюда подобру-поздорову.

Дитрих медленно подошел к столу, сел напротив и устремил на Курта тяжелый взгляд.

— Ты можешь остаться в этом доме, — проговорил он с расстановкой, и Курту подумалось, что он ослышался. — Если хочешь, конечно. Ты хочешь?

Курт молча кивнул, потому что слов не было. Он это что, всерьез? Наверняка ведь сейчас вылезет какой-нибудь подвох. Не бывает же без подвоха.

— Значит, останешься, — подтвердил Дитрих и наклонился вперед: — Только послушай меня внимательно, парень. Мы с Мартой хотим дать тебе шанс выбраться оттуда, куда ты угодил, оставшись без семьи. Но запомни: этот шанс — единственный. Если ты вздумаешь что-то украсть — в этом ли доме или в каком другом — и я об этом узнаю, а я узнаю, уж поверь, — пеняй на себя. Усек?

Курт снова кивнул.

— Вот и молодец. А теперь марш на кухню, мыться. Спать будешь в дальней комнате. Марта покажет.

— Войдите!

Дитрих толкнул дверь. Шестнадцатилетний Курт, так и оставшийся невысоким и худым для своего возраста, заглянул в комнату из-под руки приемного отца.

За столом сидел и просматривал какие-то бумаги седой человек лет шестидесяти — по всей очевидности, кёльнский обер-инквизитор, которого Дитрих и его сослуживец и приятель Густав Райзе частенько за глаза называли «стариком». Вошедших он смерил беглым взглядом и бросил: «Сейчас».

Пока они ждали, Курт обшаривал комнату глазами, привычно отмечая для себя, где могут быть тайники, и составляя мысленный план обыска.