Тан Ци – Разрушение кокона (страница 39)

Даже оказавшись у Лянь Суна на коленях, Чэн Юй, однако, не забыла ответить на вопрос:

– Умею. Я очень хорошо вышиваю.

И до чего же мягко она это выговаривала, до чего осязаемым казался ее голос – будто можно чуть сжать его, словно влажную ткань, и потекут по рукам капли, просачиваясь под кожу и обволакивая душу.

Очевидно, княжну саму поразило ее внезапное смущение. Она кашлянула, несколько неловко и недоуменно.

– Третий братец Лянь, отпусти меня, – тихо попросила Чэн Юй.

Но он не отпустил. Поймал ее взглядом янтарных глаз, подобно тому, как свирепый тигр ловит прекрасного пятнистого оленя. Девушка испугалась, сама не зная чего, суматошно рванулась, пытаясь встать. Третий принц вдруг сжал правой рукой ее талию.

Чэн Юй была крайне озадачена, в ее глазах отразилось потрясение, она не понимала, зачем он это сделал? Однако пока княжна боролась, кое-что изменилось: она выпрямилась в пояснице и теперь смотрела на мужчину не снизу вверх, а прямо в глаза, оказавшись с ним лицом к лицу, и эта едва заметная перемена вернула ей присутствие духа. Чэн Юй перестала ощущать себя пойманным оленем.

Наконец она осмелилась встретиться с Лянь Суном взглядом. Затем поняла: лицо братца Ляня все так же хранило неизменное бесстрастное выражение. Лишь когда княжна взглянула на него, на нем мелькнула быстрая улыбка. Теплое дыхание опалило Чэн Юй ухо:

– Раз ты так чудесно вышиваешь, вышей мне мешочек для благовоний.

– Но… – Неловкость была так велика, что Чэн Юй не могла ясно мыслить, действуя скорее по наитию. Все так же мягко, но с намеком на недовольство пробормотала: – Не издевайся надо мной, я ничего не понимаю. – Она легонько толкнула третьего принца, отчего он, разумеется, даже не пошатнулся, и тихонько, но серьезно попыталась объяснить: – Братьям преподносят обувь и головной убор, мешочки для благовоний же дарят лишь возлюбленным. Тебе, братец, я хочу подарить обувь.

В его удивительных глазах феникса по-прежнему сияла улыбка, а правая рука все так же лежала у Чэн Юй на талии. Подражая княжне, он негромко протянул:

– Но я хочу мешочек для благовоний.

Его прохладный голос зазвучал глуше, словно зажурчал скрытый в лунной ночи ручей, что лишь смутно угадывается по загадочному плеску где-то вдали. Сердце Чэн Юй сжималось от чего-то необъяснимого, непостижимого, сокрытого в глубине.

Этот голос завораживал.

Девушка не ведала, что ей делать, только снова легонько толкнула Лянь Суна.

– Братец, прояви благоразумие.

Он перехватил ее руку. Чэн Юй задрожала, но не успела понять, что должна с этим сделать, как мужчина уже ее отпустил.

– У меня дела. – Третий принц улыбнулся и, усадив княжну на скамью рядом, помог ей расправить мятые рукава. – Сама прогуляйся по лавкам.

Затем он поднял фигурку из теста, которую Чэн Юй обронила в суматохе, и протянул законной владелице, как будто ничего не произошло.

Чэн Юй словно во сне покинула винный дом и очнулась, лишь когда возвратилась в чайную. С ясностью сознания пришли и сомнения. Если так подумать, третий братец Лянь ей брат. Он помог ей, и она случайно оказалась в его объятьях. Это определенно случайность. Почему же она покраснела?

Княжна хмурилась, задавая себе этот вопрос вновь и вновь до тех пор, пока в чайную вдруг не повалил народ и хозяин не намекнул, что она мешает ему заниматься делом. Только тогда Чэн Юй пришла к, казалось бы, правдоподобному выводу. Возможно, когда она скрючилась у третьего братца в объятьях, подсознательно это движение показалось ей более подобающим маленькому ребенку, вот она и смутилась.

Хотя оправдание и вышло странноватым, Чэн Юй оно вполне устроило, и она облегченно выдохнула. Воистину невежественная девушка, ничего не смыслящая в любовных делах.

Внезапно нарисовавшимся у Лянь Суна «делом», разумеется, был наставник государства. После ухода Чэн Юй его высочество в ожидании Су Цзи прислонился к окну, вновь став прежним холодно-вежливым отрешенным третьим принцем, который в одиночку пил чай и любовался цветами, украв у этой непостоянной жизни полденечка отдыха. И только взгляд его то и дело будто бы случайно устремлялся к чайной на другой стороне улицы, ровно до тех пор, пока напротив Лянь Суна не сел наставник государства и его высочеству не пришлось сосредоточиться.

Наставник государства Су Цзи получил этот почетный титул при предыдущем императоре. Сорок лет назад наставник самого Су Цзи уговорил того спуститься с гор, чтобы послужить властвующему на тот момент государю. Тогда оба были еще совсем юны. Теперь же сосны на могиле предыдущего владыки вымахали в добрых три чжана, но наставник государства, которому полагалось давно превратиться в дряхлого старика, выглядел по-прежнему молодо, что равно ввергало в благоговейный трепет как служащих при дворе воинственных генералов, так и ученых мужей.

Да и невозможно было смотреть на его лицо без трепета.

В год, когда наставник забрал Су Цзи в горы постигать основы пути и совершенствования, случилась большая засуха, а за ней последовал неурожай. Тогда нынешний наставник государства пошел в учение только ради тепленькой кроватки и сытной пищи. Ему и в голову не приходила мысль о каком-то там вознесении в необозримо далеком будущем. Однако он родился с необыкновенно хорошими задатками, и его постижение дао проходило совершенно спокойно и благополучно – было бы хоть какое-то желание, чтобы оно вообще проходило. На следующий год урожай выдался славным, и Су Цзи захотел вернуться в родной город, чтобы открыть лавку сладостей, но сколько бы он ни молил наставника, тот не соглашался.

Дошло до того, что нытье Су Цзи учителю попросту осточертело и он походя забросил его ко двору отца нынешнего императора – служить при нем наставником государства.

А предыдущий император был человеком непонятным. Хотя в его времена двор не испытывал недостатка в просвещенных ученых и отважных генералах, их владыка умудрился всех этих просвещенных и отважных пристроить в собственный гарем. Если хочешь с таким-то императором поддерживать порядок в стране, только и остается, что уповать на учения о таинственном. А единственным представителем этого самого учения при дворе был наставник государства.

Так что хлопот у него был, что называется, полон рот. Хотели от него многого, давили на него еще больше. Не без причин говорили, что нрав у Су Цзи преотвратный. Только после смерти предыдущего императора наставник государства несколько смягчился.

С восшествием Чэн Юня на трон для Великой Си наступили новые времена. Молодой император оказался здравомыслящим и деятельным и имел все шансы вылечить застаревший недуг государственного устройства. Нравы при дворе становились все строже, пока однажды тот не очистился настолько, что теперь наставник государства мог преспокойненько жить в уединении, почитывая древние книги да изучая различные сласти, то есть попросту убивая время в ожидании окончания правления Чэн Юня. А если и после этого ему все еще не представится случай вознестись, он всегда мог вернуться в родной город и открыть лавку сладостей…

Нынешний император был внимателен. Он хорошо знал увлечения наставника государства и, хотя не мог помочь тому с открытием лавки, время от времени награждал того редкими древними книгами. Недавно в столицу прибыл князь Личуаня с докладом и привез с собой множество сокровищ Южной Жань, среди которых имелись и книги. Император выбрал оттуда парочку и пожаловал их наставнику государства.

С одной из этих книг наставник императора и пришел за советом к третьему принцу.

Су Цзи развернул ее перед его высочеством и, постучав костяшками пальцев по одному месту в записях, пояснил:

– Вот здесь.

Записи были сделаны на языке Южной Жань. Су Цзи зашевелил губами, переводя:

– «…предок людей Абуто привел свой народ в этот мир. Только явились они сюда – увидели одно бескрайнее пространство: не сменялись в нем четыре времени года, не росли пять зерновых[81], не было в нем жизни. Возопили люди: „Умрем мы в сих местах!” Залились они слезами, горевали они безутешно. Вдруг явилась им богиня из света. В алых одеждах была она, а на ногах золотой был повязан колокольчик. Прекрасная, как солнца рассветного алые на облаках отсветы, наружностью ослепительная, что холодная луна. Абуто почтительно нарек ее богиней-предком Наланьдо. Склонился весь люд перед ней…»

Пропустив несколько строк, Су Цзи продолжил:

– «…В день жертвоприношения Наланьдо раскроила ветра и дожди на защитное знамя, из белых облаков связала мост на небеса. Всколыхнулось ветер-знамя, поднялся небесный мост, а на том мосту вдруг гребнями встали тысячи клинков. Бог-предок Наланьдо завязала черные волосы в узел и ступила в алых одеждах босоногая на мост, лезвиями ощерившийся. Шаг – зазвенели золотые колокольчики, шаг – родились красные лотосы, шаг – и прояснилась туманность первотворения. На сотню ли протянулся небесный мост, расцвело красных лотосов десятки тысяч. А как достигла Наланьдо другого конца моста, обратилась светом, заполонившим небо, – словно феникс сложил крылья, осияв весь мир. Туман вдруг разошелся, появились времена года, родились травы и деревья, защебетали птицы да забегали дикие звери, точно как было на восьми пустошах. Возрыдали люди – возрыдали, ибо богиня-предок их Наланьдо принесла себя в жертву. Мучимый великой скорбью, предок людей Абуто три месяца искал тело богини-предка и нашел семя красного лотоса».