Тамара Циталашвили – Нефритовый слон (страница 21)
– Я сейчас вернусь.
– Не вернешься, – неожиданно шепчет он. – За что, Таша? Я же ничего не сделал. За что…
Лишь неимоверным усилием воли заставляю себя выйти на улицу, добежать до аптеки (а я именно бегу), купить противовоспалительное (не задерживаюсь, чтобы перекинуться с фармацевтом словечком, а он лишь желает мне удачи, когда я ухожу), и вернуться назад.
– Вот, это нужно проглотить и запить водой. Давай, родной…
Произнесенное мной слово шокирует – меня, а он все равно ничего почти не соображает сейчас.
Как глубоко засел Стокгольмский Синдром, любовь к мучителю.
Когда он наконец засыпает по-настоящему, ухожу на кухню, почитать в Сети про то, что со мной творится.
Сижу читаю и быстро понимаю, что тут есть большой раскосяк. Стокгольмский Синдром – не любовь к мучителю, а психологическая защита, которая включается в голове у заложника, чтобы помочь ему выжить. Это лишь видимость настоящей зависимости. Которая должна пройти, как только минует угроза жизни.
Если же у меня Стокгольмский Синдром, то пройти он должен был в тот момент, как я попала в родной город.
Ведь я больше не в лагере… навязался же он на мою голову…
И в тот же миг слышу его крик.
Влетев в комнату, понимаю: он во сне перевернулся на живот…
– Таша, Таша, помоги, больно…
Даю ему еще две таблетки обезболивающего, противовоспалительное, и просто прижимаю к себе.
– Ложись, ложись, все обойдется.
– Не уходи…
– Хорошо, ладно.
Лежу рядом, контролирую, чтобы он со спины или с бока не перевернулся снова на живот, и думаю, как мне не потерять себя в этом жгучем желании отомстить.
Потому что неожиданно понимаю одно: прежде чем мстить, нужно точно знать, кому я мщу и за что. Парадокс же в том, что я думала, что знаю, но совсем, очевидно, в этом не уверена.
***
Через день, в воскресенье, когда состояние моего верного пса не изменилось к лучшему: температура шпарит, раны у пупка очень его беспокоят, а про то, что творится в паху, и говорить нечего – кожа вся задубела, он плачет даже когда я просто накладываю мазь и втираю ее в плоть, понимаю, что оставить его не смогу.
Поэтому днем звоню Агнии на ее личный сотовый.
– Здравствуйте, это Таисия…
– А, Таисия, мы ждем вас завтра.
– Агния, простите, но завтра я не смогу, и вероятнее всего еще как минимум неделю…
Агния молчит, потом говорит серьезно:
– Простите, Таисия, но вы же взрослый человек. Вы должны понимать, что работа это работа, и к ней нельзя относиться вот так. Захотел, пришел, захотел, не вышел…
– У меня форс мажор.
Агния помолчала и сказала:
– Надеюсь, никто не умер?
– Нет, но в очень тяжелом состоянии.
– Ну, если речь о вашей бабушке или маме, мы можем помочь с патронажной сестрой.
– Нет. Речь о том, кого я ни с кем и ни на кого оставить не могу. Это полностью моя ответственность, что с ним случилась беда.
– Смотрите сами. Но давайте договоримся. Если за эту неделю у нас появится другой кандидат, то мы возьмем на работу именно его.
– Как скажете, – и я нажала отбой.
Войдя в комнату, думаю отыграться за вероятную потерю только что найденной работы на псе… но стоит взглянуть ему в пах и вспоминаю, что, кабы не я со своими играми, и ничего бы этого не было.
Из-за своих мыслей не сразу понимаю, что на меня смотрит пара карих глаз. Смотрит преданно, внимательно, и напугано.
– Я вероятно потеряла работу. Надо было выйти с завтрашнего дня.
Но я сказала, что не выйду еще минимум неделю. А всё из-за тебя… псина!
Швыряю обвинение как камень в его огород, и он тут же сжимается как от удара.
А потом вдруг он начинает елозить попой по постели.
– Чего ты…
– Чешется…
Подхожу ближе, осторожно трогаю пальцами. Да, на всей поверхности яичек образовалась корочка и должно быть сильно его беспокоит.
Беру спиртовые салфетки и долго протираю там ими, чтобы унять зуд.
– Зато заживает.
Потом снимаю повязку и проверяю живот. Воспаление стало меньше, но еще не спадает.
– Обойдется.
Не думала, что парафиновый ожог мог нанести такой ущерб.
В кино же все время так делают, поливают друг друга воском.
– Как поправишься, накажу тебя, если лишусь работы.
– Как?
Взгляд снова болезненный и затравленный.
– Посажу на хлеб и воду.
Он покорно кивает. Это не страшно, видимо.
– А еще все время будешь ходить голый, и только на четвереньках. И чтоб вообще ни звука. Себя трогать тоже будет нельзя.
– Надеюсь, ты не потеряешь работу…
На это я реагирую мгновенно:
– А что в этом наказании самое худшее?
Он отвечает, не думая, а значит, правду:
– Быть рядом с тобой, голым, и не трогать себя.
Я поднимаюсь на ноги и приказываю:
– А ну-ка на коленях спиной ко мне.
Краска в мгновение ока слетает с его лица.
– Ты меня накажешь… шлепками? По заду?