Тамара Михеева – Уна (страница 13)
– Я все время пряду, когда есть минутка, – сказала она мне. А потом притянула к себе мою голову и поцеловала в макушку.
Она не была похожа ни на Диланту, ни на Элоис, и вообще ни на кого. Она не плакала. У нее были такие же светлые глаза, как у меня. Будто теплый лед, готовый вот-вот стать водой. У нее были большие руки с широкими ладонями и длинными пальцами. У нее были седые волосы. И спокойный голос. Она потрепала Книту по плечу, расцеловала девочек и сказала:
– Ну, вот и зима позади, теперь все будет хорошо.
Книта вздохнула, и Пата добавила:
– Ничего, ничего, все наладится. Уж если Уна нашла нас, то теперь точно все будет хорошо. Ну-ка, внучка, иди сюда, расскажи мне, где ты была все это время, что видела?
Я села рядом, и Пата дала мне веретено. Оно было тонкое и темное. И очень теплое, будто живое.
– Такими руками только прясть, – сказала Пата, задерживая мою руку в своей.
И я начала прясть. Я брала мягкую серую шерсть, вытягивала ее, крутила веретено, как показывала мне Пата, тянула нить, удивляясь, что у меня получается, что руки слушаются, а нитка идет ровная, тонкая и не рвется.
– Ну, рассказывай же, – сказала Пата.
Мне хотелось рассказать ей про остров, на котором я выросла и который называется Веретено, но ведь Ралус просил молчать об этом. Это наш с ним секрет. Я хотела рассказать, что я пряха, но и об этом он тоже просил молчать. Я решила, что расскажу про озеро Тун и домик в лесах, где живет Лита, но вспомнила разговор Ралуса с Вальтанасом и разговор Вальтанаса с Травником и поняла, что их дом – это тоже секрет. Тогда я подумала, что уж про Хотталар я могу рассказать своей бабушке, но вспомнила секретный стук, после которого двери домов открываются незнакомцам, и не смогла решить, можно ли говорить об этом. Получается, что вся моя жизнь состоит из секретов других людей. А у меня самой ничего нет.
– Да ты, видать, не болтушка, – усмехнулась Пата. – Ну, тогда давай петь.
И она запела песню, которую я никогда раньше не слышала.
– Ах, мама, вот бы твои песни сбывались, – сказала Книта. – Если бы у нас снова зазеленели травы, если бы земля излечилась, разве бы пошел мой Итлон с Эльмаром на Зеленую Землю…
Пата вздохнула. Я видела, что ей хотелось плакать. Может быть, Эльмар был ее любимым внуком, самым старшим, самым первым, но она не разрешает себе, она привыкла быть главной, привыкла быть сильной.
– Ничего, дочка, – сказала она Кните. – Ничего. Надо жить дальше, теперь у тебя три дочки, будем их поднимать. Я буду приезжать почаще.
– Может, ты переедешь к нам совсем?
– А козы мои как? Нам без их молока и шерсти не прожить, знаешь ведь. Лучше уж вы ко мне.
Книта покачала головой, а Пата сказала ласково:
– Ну, не торопись, подожди еще, к лету решишь.
Пата вдруг нахмурилась и крутанула веретено, да так сильно, что оно вырвалось из рук, грохнулось на пол, а нить лопнула и закрутилась. Пата помрачнела и долго смотрела в окно. Ида подобрала веретено, протянула ей, но Пата только головой покачала и вышла во двор. Я взяла ее веретено и соединила нитку. «Все устроится, – мелькнуло у меня в голове, – не зря же Пата спела такую красивую, такую весеннюю песню».
Вечером мы сидели у очага, и Пата рассказывала какие-то страшные сказки, а потом вдруг сказала:
– Книта, у тебя есть дырявый камень?
– Нет, – удивилась Книта. – Зачем он мне?
– Будет нужен. Поищите на берегу. Надо, чтобы у каждого был.
– Зачем?
– Не знаю пока, но пусть будут.
Книта кивнула, а Ида прошептала мне на ухо:
– Бабушка иногда видит будущее. Не часто, но зато никогда не ошибается.
А бабушка посмотрела на меня и сказала:
– Надо укоротить твою косу, Уна. Если на улице увидят твои черные волосы, жди беды.
Она взяла ножницы и щелкнула ими у самой моей шеи, Книта даже охнуть не успела. Коса осталась лежать у Паты в руках и казалась огромной и очень тяжелой.
– Отрастут, когда зацветут острова, – сказала Пата и положила мою косу в корзинку с козьей шерстью.
Стук в дверь
Ралус приехал, когда зима потихоньку начала отползать от Патанги, волоча перебитые лапы. Он страшно рассердился, увидев мои обрезанные волосы, спросил:
– Кто это сделал?
– Я, – ответила Пата, глядя на него в упор. – И что? Хочешь мне что-то сказать? Или будем ждать, когда и ее сбросят в море?
Ралус отвернулся. Эти двое не очень-то любили друг друга.
– Они не влезали под парик, – быстро сказала я. Он кивнул мне и пошел в кухню.
Ралус привез мешок угля, мешок сушеных яблок, пять мотков синей пряжи и мешок муки. Книта ахала над этими сокровищами, и даже строгая Сольта радовалась, как малышка Ида. А еще он привез плохие вести, о них я узнала случайно, когда Сольта и Ида уже ушли спать, а Книта, Пата и Ралус тихо разговаривали на кухне. Я пошла к бочке с водой, нужно было напоить Птицу, и услышала…
Ралус: …Казнь через повешение. Прости, это все, что я мог узнать.
Пата: А Эльмар?
Ралус: Я не смог выяснить, что с ним. Сказали, что казнили только одного. Эльмара, возможно, отправили в приют, ведь он еще ребенок, но пока мне не удалось разыскать его. Мне так жаль.
Книта шумно высморкалась. Она снова плакала. Я хотела войти в кухню и обнять ее, но не посмела. Это было ее горе, и я ничего не знала о нем.
На следующий день в доме собрались люди, которых Книта называла «соседи». Ралус уехал, чтобы не встречаться с ними. Я надела парик, и Пата говорила всем, что я – внучка ее кузины с Птички, сирота. Они с девочками наготовили много еды из рыбы, и все гости ели и пили, вспоминали разные истории про мужа Книты и их сына, и вытирали слезы, и пели очень грустные песни, от которых разрывалось сердце. Книта плакала и все повторяла:
– Даже не похоронить, даже не похоронить…
А один из мужчин сказал:
– С любым из нас такое может случиться, Книта, он знал, на что шел.
Тогда все стали проклинать вандербутов, какого-то императора, и его сыновей, и его колдунов, и весь их род до скончания века. Я устала и ушла в свою комнату. Птица сидела, нахохлившись, у себя в корзинке. Когда гости разошлись, Пата зашла ко мне, присела на край кровати и сказала:
– Трудно прощаться с детьми. Вот и Кните досталось это. Когда твоя мама погибла, мы тоже ничего не знали: где она, что с ней… Самое тяжелое – не знать.
– Мама лежит на дне морском с черным камнем на шее, – прошептала я, но Пата меня не услышала.
– Я рано мужа схоронила, молодая совсем осталась с двумя девочками. Муж пошел в море за рыбой и не вернулся. Страшнее всего, когда не возвращаются. Как уж я девочек своих тянула… иногда мы одну траву ели, козьим молоком запивали. А какие они у меня выросли красавицы! Только, видно, беда за нами следом ходит, на пятки наступает, никак от нее не отделаться. Видно, плохо я пряду, не в ту сторону веретено кручу.
– Ты тоже пряха? – спросила я, приподнимаясь на локте.
– Ну так мы же с тобой вместе пряли сегодня, – усмехнулась Пата и погладила меня по голове. – Ты очень на маму похожа. Даже без этого своего парика.