Тамара Михеева – Уна (страница 12)

Я не знала, что такое война, не понимала, о чем говорит Ралус. Но почувствовала тоску и ненависть Патанги, как только моя нога коснулась этой земли. Мне захотелось обратно к Лите, к Элоис и даже к Хранителю холмов. Я задохнусь здесь! Птица с криком сорвалась с борта лодки и поднялась в небо.

– Она вернется, – успокоил меня Ралус. – Пойдем, Уна, тебя ждут.

Я не сразу смогла сделать первый шаг. Меня ведь раньше никто никогда не ждал. Совсем никто и нигде.

– Ну, давай же, Уна. Здесь твой дом.

Дом Книты

Это был тихий дом. Дом, в котором ждут, но уже не верят, что дождутся.

Женщина и две девочки вышли мне навстречу. У всех них были светлые волосы и голубые, льдистые глаза. Я уже видела себя в зеркале, я знала, что глаза у меня точно такие же. Они не улыбались. Они смотрели на меня, будто я призрак. А потом женщина заплакала. Она без слов потянулась ко мне, прижала к себе так, что мне стало трудно дышать, и плакала куда-то мне в макушку. Мои руки висели вдоль тела и чувствовались очень тяжелыми. Я увидела Птицу, которая опустилась на забор и смотрела на нас. Мне стало страшно, но потом я услышала в рыдании женщины главное: она плакала не обо мне. Она плакала о своей сестре, которая лежала с камнем на шее на дне морском. Плакала, потому что я похожа на нее, потому что я – ее продолжение. Потому что она не знала обо мне, а теперь узнала и может плакать на мою макушку. Несколько раз она отодвигала меня от себя, вглядывалась в мое лицо, а потом снова к себе прижимала. Наконец одна из девочек сказала:

– Мама, хватит, ты ее напугаешь.

Голос у нее был звонкий и какой-то летящий. Птица ответила ей, как подруге, что нет, мне уже не страшно, и вообще я смелая, вы еще узнаете. Женщина вытерла глаза, посмотрела на Ралуса и сказала мне:

– Меня зовут Книта. Ты можешь звать меня по имени или тетей, как хочешь. Ну а это вот Сольта, а это Ида, твои сестрички.

– У тебя только две дочки? – спросила я, запоминая, что Сольта – это та, у которой летящий голос, а другая, помладше, поулыбчивее, – Ида.

У женщины от моего вопроса задрожали губы, и Сольта поспешно обняла ее.

– У меня еще есть сын. Только вот…

Она не договорила и пошла в дом.

– Наш брат и папа пропали, – сказала Сольта. – Мы не знаем, где они и что случилось. Не спрашивай об этом маму, она очень… Не спрашивай, и все.

Мне захотелось узнать, не вместе ли с Мией они пропали, но потом я вспомнила, как мы долго плыли от Хотталара до Патанги, и поняла, что все надо мной только посмеются. Я посмотрела на Ралуса, но он стоял молчаливый и грустный, как камень-валун.

Мы зашли в дом. Он был одноэтажный, длинный, многокомнатный. На окнах висели занавески солнечного цвета, и от них все было будто бы озарено светом, хотя зима уже вовсю развалилась на Патанге и солнце пряталось за серыми пухлыми облаками. Пол был очень холодный, и Книта, заметив, что я поджимаю то одну, то другую ногу, принесла мне мягкие войлочные сапожки.

– Плавника мы насобирали немного в эти дни, топить-то и нечем.

– Я привезу угля, – заговорил наконец Ралус.

Книта кивнула. Она обняла и его. Она больше не плакала. Только шмыгала носом да глаза были красные. Потом мы пили чай с угощением, которое Ралус достал из своего мешка. Птица постучалась в окно, и я посмотрела на Ралуса.

– А… да… Книта, тут еще птица. Уна спасла ее от смерти, когда та была птенцом. Они неразлучны.

Он говорил, будто оправдывался, будто уговаривал Книту пустить Птицу погреться. Я испугалась, что раз он это делает, то может быть иначе, но Книта просто распахнула окно и отошла в сторону, чтобы Птица не испугалась ее. И тогда я почувствовала это. То, что говорили мне Ралус и Хранитель холмов. Я дома.

Я сняла свою шапку с чужими, белыми, волосами, и никто не сказал ни слова, ни Книта, ни девочки. Ралус напомнил:

– Но на улицу – только в нем. И если кто-то придет сюда – тоже.

Я кивнула и тряхнула головой. Я устала от этой душной шапки.

– Какая длинная! – восторженно сказала Ида и покачала мою косу на руках, как птенца. Я дома.

Мы поужинали рыбным супом, а потом Сольта и Ида познакомили меня с домом, все-все показали, от погреба до забора в каменном саду. Я дома.

Вечером мы сидели у слабого огонька в камине, Ралус рассказывал о том, где мы с ним странствовали, а Книта – о своих муже и сыне, которые поехали на Зеленую Землю и пропали. Наверное, их поймали и бросили в тюрьму.

– Ты бы узнал про них, Ралус.

– Я узнаю.

Книта сжала его руку и опять притянула меня к себе, согрела своим теплом. Девочки улыбнулись мне, когда я осторожно выскользнула из ее рук. Я дома.

Потом Книта проводила меня в крохотную комнатку: кровать, две полки, столик, сундук и окно. Теперь я буду тут жить. Постель была застелена, на столике стояли таз и кувшин с теплой водой. Ида принесла большую корзину, устеленную старыми тряпками, чтобы Птица могла устроить себе там гнездо. Я дома.

Книта открыла резной сундук, что стоял у стены:

– Вот, девочка моя, это твое.

– Мое?

– Твоя мама носила его, когда была такая, как ты.

Тонкое, но теплое платье ярко-голубого цвета легло мне на колени. На груди была вышивка: солнце, встающее из волн. Рукава заканчивались молочно-белым кружевом. Такое же струилось по подолу. Мои руки сразу покрылись мурашками. Я никогда не видела ничего красивее. Но дело даже не в этом. Не только в этом. Я чувствовала, что это платье запомнило прикосновение к маминой коже, запомнило изгиб ее спины, груди, живота, запомнило запах ее тела. Оно помнило ее и сейчас передавало эту память мне.

– Давай помогу.

Книта надела его на меня, застегнула пуговки на спине. Я дома.

Потом я лежала на кровати, укрытая теплым одеялом на гагачьем пуху, в ногах у меня возилась Птица в своей корзине, а за окном поднимался ветер, первый ветер этой зимы, которая не будет такой лютой, такой страшной, такой дикой. У меня будут Сольта и Ида, у меня будет Книта. Ралус привезет угля и узнает что-нибудь про ее мужа и сына, пусть они вернутся домой, я не хочу, чтобы она плакала. Я буду есть каждый день и вдоволь, даже если это будет всего лишь рыбный суп. И даже когда Ралус уйдет, мне не будет одиноко. Я научу девочек плести четки и разговаривать с Птицей, я научусь прясть. Я дома.

Ралус ушел уже через день. Но, может, это был единственный раз, когда мое сердце не дернулось вслед за ним. У меня было столько дел! Оказывается, комната, в которой я жила, была раньше комнатой моей мамы! И в углу стоял сундук, набитый ее вещами. Там были платья («Чуть-чуть подошьем, и они тоже будут тебе впору»), передники с большими карманами («Она так любила собирать разные сокровища на берегу! Я специально шила ей такие передники»), теплый полосатый шарф («Она не очень-то любила вязать, вот только один шарф и успела…»), три толстые книжки («Зато читать могла все дни напролет, бывало, зову ее, зову…»), много разных непонятных мелочей («Рука не поднялась выбросить, а ты посмотри, может, тебе и пригодится»). Я всматривалась, вслушивалась в эти вещи, вдыхала их запах, я хотела прочитать по ним ее, мою маму. Но почему-то мне и в голову не приходило начать расспрашивать о ней у Книты. А еще я боялась, что она снова будет плакать. Я не видела никого, кто бы так много плакал.

Однажды я сидела в своей комнате, листала мамину книжку, и ко мне зашла Сольта. Она посмотрела на распахнутый сундук и сказала:

– Тебе, наверное, хочется побольше узнать о своей маме?

Я кивнула.

– Я ее не помню, – вздохнула Сольта, усаживаясь рядом. – Я была слишком маленькой, когда она умерла. У нас тогда была кондитерская, небольшая, но уютная, ее вот я помню. Папа ходил на лодке до Зеленой Земли, доставал там кофе, мама его варила, и по утрам у нас всегда было много народу. Но все равно кондитерскую пришлось закрыть, мы едва сводили концы с концами, очень трудно было доставать кофе, да и вообще хоть что-то, чтобы печь пирожные. Твоя мама жила с нами, помогала… Знаешь, мама отправит письмо бабушке Пате, она приплывет и все-все тебе расскажет.

– Откуда приплывет?

– Она живет на Птичке. Сейчас лодки не могут добраться туда, очень штормит, но как только хребет зимы сломается, море успокоится, и кто-нибудь да поплывет туда. Она сразу приплывет, как узнает о тебе. А мама что тебе рассказала?

– Ничего, – прошептала я. У меня есть бабушка! Интересно, какая она? Как Диланта или как Элоис?

– Ты не спрашивала?

Я ответила не сразу. Так просто тут не ответишь.

– Она все время плачет, – так и не подобрав слов, бухнула я.

Сольта вздохнула:

– Это из-за папы с Эльмаром.

У Сольты тоже намокли глаза. Но она вскочила и сказала своим легким голосом:

– Пойдем, я покажу тебе Патангу. Только надень этот свой парик. Возьмем Иду? – И, не дожидаясь моего согласия, крикнула: – Ида! Мы идем смотреть остров!

– Я с вами! – откликнулась Ида.

И мы пошли смотреть Патангу.

Та, что умеет прясть

Мою бабушку, маму Книты и моей мамы, звали Пата. Она приехала с Птички, как только успокоились зимние шторма, и привезла целую головку белого сыра и огромный мешок, набитый серой шерстью. Оказывается, на Птичке растет много желтой травы. Больше там ничего не растет, да и трава эта ни на что не годна, только на корм козам и чтобы плести из нее коврики. Зато коз на Птичке много! Вот бабушка и привезла их шерсть, а еще – два веретена.