Тамара Михеева – Джалар (страница 32)

Джалар вспомнила своих подружек: нежную, солнечную Сату, надежную, рассудительную Мон, смешливую Аяну, суматошную Тэхе, добрую Баярму… И Шону. Раньше они все делали вместе: учили уроки, пропалывали грядки, стирали, ходили за грибами и на рыбалку. Не было между ними секретов, не было недомолвок. И за поддержкой, и за утешением, и поделиться радостью Джалар всегда бежала к ним. А теперь она одна, и некому разделить с ней это горе. Потом Джалар вспомнила рассуждение подружек о том, как хорошо было бы жить во дворце императора, и глаза Шоны, которые горели ненавистью, и как она пыталась увести у Сату жениха. «Нет, дело не в том, что я прячусь тут и не могу к ним прийти. Все началось раньше. Мы выросли, и наши тропинки разошлись. Этот круг изменил нас, и Сату замужем, а Мон, может быть, влюблена в Эркена. И как я этого не заметила, не углядела?»

Джалар потрогала чуду в волосах. Надо ее снять. Эркен не видел, что она вплела ее в волосы, не знает о ее согласии стать ему женой, все еще можно поправить хотя бы с ним, а на нее Явь рассердилась уже так, что вряд ли может быть хуже. Пусть хоть Мон будет счастлива, раз у Джалар не получается. И Эркен заслуживает самой лучшей жены. Только вот как ему объяснить, что это Мон, а не Джалар? Тоска сдавила ей горло, и Джалар выбралась из зарослей, отправилась к поредевшим малиновым зарослям.

Деревня еще только просыпалась, и ее жители не ведали о том, что одна из дочерей Рыси смотрит на них. Она видела караул у дома родителей, видела свет в окне в доме Мон, потом поняла, что не спят в доме Шоны, Эркена, Гармаса, Лэгжина… Не спят и будто чего-то ждут. Не видно собак. Женщины не идут доить коров. Будто все притаились и ждут, ждут, ждут… Окинув еще раз деревню внимательным взглядом, она поняла, что тревожно не только ей. Похоже, многие мужчины ушли на большую охоту. На медведя или на нее? У забора Мадрана стояли лошади – холеные, чужие. Значит, тот, кому она нужна, прислал за ней новых солдат. Джалар повернула к дому – так она называла теперь их с Вийху логово. Да оно и было домом: согревало, оберегало от чужаков, давало ощущение уюта и безопасности.

Джалар побежала неслышно по утреннему лесу без тропинки, наугад, доверившись чутью. Вдруг замерла, прищурилась. Темный след тянулся по хвое. Пах железом и будто пульсировал. Она скинула тяжелое одеяло, в которое куталась, когда уходила надолго, пошла быстрее. И тут же услышала жалобный стон. Джалар медленно двинулась ему навстречу. Кровавая полоса терялась в рыжих папоротниках, окружавших сосну, где Джалар жила до того, как перебралась в оленье логово. Она раздвинула кружевные папоротниковые перья и увидела Вийху.

Олениха лежала на боку в темной луже своей крови и прерывисто дышала. Джалар видела, что Вийху перерезали горло, и будто провалилась в тот подлый день, когда Анык притащил к ним в дом двух зарезанных олених. Так же забилось гулко сердце, встала на дыбы внутренняя река, застучало в висках. Джалар закричала на весь лес. Крик ее камнем прокатился над всем Краем, а когда вернулся обратно, она подумала: «Почему тот, кто прирезал, не забрал ее? Зачем убивать и бросать? Или она смогла убежать с такой раной? Нет, невозможно…» Тогда Джалар склонилась поближе и увидела на боку следы от дроби.

«Вийху – приманка. Они охотятся на меня».

Джалар закрыла глаза. Вспомнила, что она – подземная река, невидимая, неслышная, могучая. Вспомнила бабушкин бубен, вырытый из земли по ее велению. Вспомнила, как встала на дыбы и смыла поднявших ружья на ее отца Олонга. Джалар медленно подняла руки, и вслед за ними поднялись папоротники, скрыв от посторонних глаз и Джалар, и олениху, и сосну. «Вы убили ее, но вы ее не получите. Это моя олениха и моя земля». Вийху захрипела. Джалар достала нож, ударила сильно и метко, как учил ее отец.

Люди Дома Рыси всегда вырезают и съедают сердце своей добычи – и Джалар вырезала у Вийху сердце. Они запекают его на углях домашнего очага, освобождая от горечи Нави, – и Джалар развела костер, небольшой, но жаркий. Так охотник благодарит зверя за мясо, за шкуру, благодарит, что будет сыт и не замерзнет.

«Мне придется съесть не только сердце, но и печень и почки, чтобы отблагодарить тебя, Вийху. И даже этого будет мало». Она ела и слышала голоса, они кружили вокруг папоротниковой стены, но не могли ее преодолеть. Потом они притаились и стали ждать. Джалар вытерла руки о землю, помолилась и продолжила прощаться с Вийху.

Она сняла с нее шкуру, срезала мясо, закопала в жаркие угли… Кости оставила муравьям и мелким зверюшкам – пусть тоже поблагодарят олениху за то, что жила, за то, что умерла.

Джалар чувствовала себя так, будто и ей вырезали из живота кусок мяса. Но вместе с тем она знала: сила этой земли, этого леса, этих озер и рек, этих гор и всех людей, что жили здесь когда-то, и тех, кто живут сейчас, сила Края – это ее сила, сила, которая будет оберегать ее, свою лойманку. Настоящую лойманку, а не как Вира. Джалар взяла обод бабушкиного бубна и положила его на еще влажную оленью кожу, примерилась.

Джалар не понимала, сколько часов уже прошло, сменялся ли день ночью и наступило ли снова утро, время проходило сквозь нее, как вода. Она не вытирала слез, они текли медленной водой по щекам, не застилая глаз, и падали на натянутую на обод оленью кожу, глухо отдавались в нем и, высыхая, оставались там навсегда. Когда лойманский бубен был готов, она нарисовала на нем узоры, макая палец в вязкую, почти высохшую лужу Вийхиной крови. «Я сама себе лойманка», – сказала Джалар. Потом снова перебралась на дерево. Она не даст им себя ни убить, ни поймать.

Погребальный костер

Такун долго не могла решиться, но все-таки однажды показала Тэмулгэну книгу, что нашла в сундуке Тхоки. Он повертел ее в руках, потом надел очки, которые делали его лицо непривычно беззащитным, трогательным, перелистал и сказал:

– Не знаю, никогда ее не видел… Думаешь, она моего отца?

Такун через силу кивнула, хотя сама не знала. Книга пугала ее, завораживала и отталкивала. Теперь почти каждую ночь ей снилась та старуха с обгоревшим лицом. Старуха будто шла на ощупь через ее сны – сюда, в Край. Про эти сны Такун мужу ничего не говорила, не верил он снам, но про книгу не могла больше молчать.

– Навья эта книга. – И она рассказала, как в книге то появляется, то исчезает картинка с дочерью на макушке дерева.

Тэмулгэн усмехнулся:

– Устала ты. Расстроилась. Думаешь много всякого, вот и кажется тебе.

– Я ее Неске отдам, можно?

– Зачем это? – удивился Тэмулгэн и посмотрел так, будто знал что-то или догадывался.

Такун тут же заторопилась объяснить, оправдаться:

– Я Эркену сначала отдать хотела, ну вроде как на память о Тхоке, да и сказитель он, кому ж еще, как не ему, да и в семье останется, тоже хорошо, раз это книга твоего отца, а потом, как картинки эти появляться стали да сны со старухой сниться, испугалась я, Тэмулгэн… Вот и подумала, может, пусть ее Неске заберет, от нас подальше… – закончила она шепотом.

– Что за сны? – спросил Тэмулгэн.

Сны – это сны, и она за них не в ответе, так что Такун все их ему и пересказала, как сумела подробно, и удивленно смотрела, как муж с каждым ее словом мрачнел все сильнее.

– А до книги ты эту старуху видела?

– Н-нет.

Тэмулгэн помолчал, раздумывая, потом сказал:

– Унеси книгу в лес и сожги. Нет! Я сам.

Такун захотелось кричать и плакать, ведь она только сейчас, сию секунду поняла, что уже видела эту старуху из снов. Видела в том забытьи, когда ходила к Неске просить для Джалар жениха.

Тэмулгэн книгу даже не открыл, замотал в тряпку и сказал:

– Я прямо сейчас пойду. Пока на страже Юмсур и Гюнай, можно выбраться незамеченным.

Это было самое унизительное – их сторожили, как убийц и воров, в своем доме они жили, как в тюрьме. Никто ничего не говорил им, не объяснял и не угрожал, просто выставили караул и, если Тэмулгэн брал ружье и шел на охоту, не останавливали, а шли следом, на расстоянии, но не упуская из виду. Бывало, Тэмулгэн нарочно подолгу плутал по лесу без цели, чтобы помучить этих дураков. Молодой Гюнай часто не выдерживал, начинал просить:

– Дядь Тэмулгэн, пойдем домой, чего тебе в этом лесу, холодно…

Тогда Тэмулгэн хмыкал и говорил:

– Иди, я тебя не держу.

– Не могу я, велено с тебя глаз не спускать.

– Кем велено?

Гюнай сопел, пыхтел, но ответить не мог. И Юмсур не мог. А Лэгжин сразу начинал кричать. Хуже него не было у Тэмулгэна сторожа. С содроганием он вспоминал сейчас, что Лэгжин приходил разговаривать про Джалар, хотел ее в жены. И Тэмулгэн сказал тогда: «Догоняй на невестиных гонках, и пусть Явь решит». Раньше Лэгжин ему нравился, казался надежным и рассудительным, думалось, что будет неплохим мужем его взбалмошной дочери.

Поэтому сейчас, когда на ночь в карауле у их ворот стояли Юмсур и Гюнай, лучше всего было уйти из дома. Тэмулгэн быстро собрался, сунул книгу за пазуху, велел Такун ложиться спать и не ждать его, раньше рассвета он не вернется. Она кивнула послушно, но оба знали, что она не сомкнет глаз.

Тэмулгэн вышел через огородную калитку. Хорошо, что еще не выпал снег: на земле труднее читать следы. Он решил сжечь книгу у могильного камня Тхоки. Она одна знает, что это за книга и почему всю жизнь пролежала в ее сундуке. Отцова? Может быть. Но Тэмулгэн чувствовал, хоть и не мог объяснить, что книга эта связана со старухой, которая посеяла вражду в Доме Рыси. Он помнил ее, узнал по описанию Такун. Чужая и страшная, она прокаркала те слова на Жарминахе, о том, что дочь его – подменыш, навий выкормыш. Старуха мерещилась ему на тропе, когда они пошли искать Шону, она заморочила всем голову и запечатала Край так, что никто из его сыновей не может приехать. «К лучшему, – хмуро подумал он. – Если мы все тут умрем, хоть мальчики наши выживут, сохранят нас в следующих поколениях».