Тамара Михеева – Джалар (страница 34)
В эту ночь выпал первый снег и шел не останавливаясь долгие дни и ночи. Ветка-крыша потяжелела, прогнулась. Джалар слепила из снега шары и построила из них стену, закрыв площадку от ветра. Она согрела дыханием руки, открыла книгу (или правильнее было бы назвать книгу тетрадью, раз все страницы были пусты?), достала карандаш с буквой «Э». Мама Мон всегда хвалила Джалар за школьные сочинения. Она решила записать в книгу-тетрадь все, какие помнила, сказания, которые пел Эркен: и про то, как Лось вынес из глубоких вод луну, и как Явь и Навь вместе строили деревню в небесной тайге, а потом поссорились, и как Рысь спустилась на землю, чтобы родить здесь, в теплых лесах, своих детей, и как Утка, пролетая над озерным и речным их Краем, снесла много яиц, они упали с неба и стали островами, и разные другие. Их набралось немало, хотя еще больше ускользнуло, и Джалар знала, что эти сказания надо петь по памяти, никуда не записывая, но она стала бояться, что чужаки заберутся не только в их дома, но и в их головы, назовут все своими именами и заставят забыть то, что забывать нельзя.
Древесный дом заносило снегом.
Йолрун
Время Лося закончилось большими снегопадами. Снег шел, шел, шел, заметая деревню, леса, озера. Одна Олонга, как всегда, не сдавалась, упрямо и беспечно несла свои прозрачные воды, будто не вставала по слову Джалар, будто не унесла в озеро чужаков, ружья и ящик патронов. Такун молилась Олонге все чаще, поила ее отборными сливками, угощала самой сладкой моченой брусникой и даже медом – ей хотелось верить, что ее Джалар такая же непобедимая, как эта река.
Печален был Йолрун в доме Тэмулгэна. Раньше бы к ним обязательно пришли соседи и родственники. Принесли бы угощение, которое делают только на этот праздник: колобки из молотой черемухи, сухого творога и топленого масла; мясные пироги; брусничный квас. Пели бы песни: Лосю, что несет на рогах луну, Утке, что сбрасывает на землю перья-деревья, Щуке, что грызет острыми зубами зиму, Рыси, что спит в теплом логове, сторожит весну…
Такун и Тэмулгэн смирились со своей участью то ли пленников, то ли изгоев, привыкли. Но в праздники было тяжело, одиночество накрывало с головой. «Неужели даже Эркен не заглянет?» – тоскливо думала Такун, глядя, как муж чистит и смазывает и без того идеальное ружье. Она развела в печи новый огонь, покормила его колобком из теста и барсучьего жира, сварила кашу с орешками. Она постелила на стол новую скатерть – нашла ее в сундуке Тхоки, вышитую, нарядную, и теперь будто бы Тхока тоже была с ними. Достала коробку, в которой хранила письма своих мальчиков, стала перебирать фотографии внуков, давясь тоской, как черствым хлебом.
В дверь постучали. Тэмулгэн поднял от ружья тяжелый взгляд, Такун вскочила. Она знала, знала, что Эркен придет! Он хороший мальчик, добрый и любит Джалар. Такун открыла дверь. В темных сенцах стояла Шона. Она была бледна и кусала губу, куталась в нарядную шубу, вздрагивала, хотя настоящие морозы еще не спустились с гор. Такун попятилась, пропуская дочкину подружку. Тэмулгэн в углу недобро кашлянул. Но Такун не могла оставить замерзшую девочку на пороге, все-таки праздник. Она захлопотала вокруг нее, сняла шубу, посадила к столу. Налила булсы, положила каши. Шона к еде не притронулась, молчала. Никаких подарков, как было положено, тоже не принесла. Такун села напротив, попыталась заглянуть гостье в глаза.
– С новым кругом тебя, – сказала ласково. – Щуке плавать, миру быть.
Шона вздрогнула от этих слов.
– Почему Щуке? – спросила еле слышно.
Такун растерялась. Сказала, будто оправдываясь:
– Так время Щуки наступает. Всегда же так на Йолрун говорят, Шона, – а сама подумала: не заболела ли девочка? После возвращения она сама не своя.
– Отец говорит: надо упразднить все Дома, сделать Край единым. Так мы будем сильнее. У нас все славят Рысь сегодня. Она самая главная, она была с начала времен, она – любимица Яви, зачем нам какая-то Щука?
Шона уронила голову на стол. Вздрогнула чашка с кашей, качнулась в кружке булса. Такун беспомощно посмотрела на мужа. Он наконец отложил свое ружье, подошел, сел рядом с Шоной, обнял ее. Сказал тихо, но строго:
– Вот, значит, какая теперь идея… Кто тебя таким словам научил, дурочка? Отец? Или ты принесла их оттуда?
– Отец тоже там был, – выдавила Шона. Такун едва расслышала ее слова. – У него своя голова на плечах.
– Нет у него никакой головы! – рассердился Тэмулгэн, встал из-за стола, хотел уйти из дома.
Но Шона вскочила, упала на колени, обхватила ноги Тэмулгэна и зарыдала так, будто веками эти слезы копила:
– Ты был там, был с нами, ты один вернулся целым, расскажи, расскажи мне, что с нами сделали, я не помню ничего, меня будто разбили на несколько частей, а собрали неправильно и несколько кусочков не хватает! Помоги мне, дядя Тэмулгэн, сил моих нет, я себя порешу, пусть Щука меня заберет!
Такун бросилась ее поднимать, успокаивать, усадила снова за стол, отодвинув ненужную кашу, все шептала ласковое, вспоминая Тхоку, представляя себя ею. Глянула на мужа. Тот хмурился и будто не решался сказать что-то. Шона схватила стакан, залпом выпила булсу, зубы стучали о стекло, руки дрожали.
– Но что-то же ты помнишь? – спросил Тэмулгэн. – Хоть что-то?
– Помню, – Шона повернула к нему голову. – Помню, что ненавидеть должна вашу дочь сильнее Нави.
Такун ахнула, а Шона, даже не взглянув на нее, продолжала:
– Что всем должна эту ненависть передать. И чужаков приветить.
Она снова опустила голову на стол.
– Только про войну с Лосями я не помню ничего. А вдруг они снова надумают? Как же идти на Лосей? Там ведь Аюр…
И такая тоска была в ее голосе, что Такун чуть не расплакалась.
Ни она, ни Тэмулгэн не успели ничего ответить: кто-то взбежал на крыльцо, раздался короткий смех в сенях, веселый стук в дверь, и она без спроса распахнулась, на пороге стояли счастливые, разрумяненные Эркен и Мон, руки их были полны подарками, а в глазах у обоих светилась такая радость, что Такун невольно подумала: а не соврала ли Джалар насчет своей чуды?
– Я пойду, – вскочила Шона.
Но Тэмулгэн удержал ее, усадил за стол снова, а новым гостям сказал:
– Щуке плавать, миру быть, заходите, гости дорогие, отведайте нашей каши, булсы, лепешек, будет вам добро и радость в новом круге.
Таким голосом сказал, что гости враз притихли, оробели. Тихо сели за стол. Шона на них не смотрела. Такун засуетилась, раздала всем ложки, положила каши. Пока все ели-пили, собрала из того, что было, узелки с подарками. Она настолько не верила, что хоть кто-то к ним придет, что даже не подготовилась. Хорошо, что у Тхоки осталось много нетронутых вещей: ленты, наволочки с вышивкой, бусины.
Сразу после молчаливой, совсем не праздничной трапезы гости засобирались по домам. Шона на прощание сжала Тэмулгэну руку:
– Поговорите с отцом, вы там тоже были, вас он послушает, он всегда вас слушал, нельзя идти войной на Лосей, нельзя!
Заплакала, убежала, чуть не сбив с ног Эркена.
– Никого он теперь не послушает, – вздохнул Тэмулгэн.
– Все теперь не как всегда, – эхом откликнулся Эркен и посмотрел на Мон.
Тревожные сны
Джалар открыла глаза. Нехотя светало. Щука медленно, со скрипом брела по кругу, будто двигалась в обратную сторону, в глубь времен, а не вперед. Джалар согрела дыханием ладони. Зачерпнула пригоршню снега, умылась. Пить было нельзя: попьешь – и сразу захочется есть, а так можно продержаться несколько часов, обманывая тело. Снова легла, закутавшись в шкуру Вийху. Вспомнила свой сон, такой яркий и подробный, будто все это происходило на самом деле.
Высокий мужчина в серых одеждах шел через холмистую пустошь, заросшую серой травой. Мужчина был не стар, но глаза его хранили многовековое горе и особенное, тайное, знание. А за его спиной вставали тени: сгорбленный старик, и еще один, и еще… Все они были в серых одинаковых одеждах, все хранили то же знание, что и молодой. «Хранитель», – пришло во сне слово, и, проснувшись, Джалар поняла, что оно верно. Во сне молодой хранитель вышел на берег огромного озера, такого бесконечного, будто все озера Края соединили в одно, и помог выйти из лодки девочке с очень длинными и очень черными волосами. Глаза у девочки были похожи на кусочки льда – такие же светлые, почти прозрачные. Вдруг к Джалар подошел другой человек, старый-старый, как самое древнее дерево в лесу. Старик глянул Джалар прямо в глаза, приложил палец к губам и показал на молодого хранителя и девочку, будто приказывая слушать их разговор. И сейчас Джалар, сосредоточившись, вспомнила, вытянула тонкую ниточку слов, которые молодой хранитель сказал светлоглазой девочке: