Тамара Михеева – Джалар (страница 19)
– Мать Щука, вынеси меня, не дай умереть в твоих водах!
Но ни одна рыбешка не плеснула в ответ. Еще одна пуля чиркнула по воде, ушла в глубину. Потом еще одна, две, три…Они стреляют по ней, они стреляют по озеру, они пришли убить ее мир.
– Мать Утка, спаси меня! – крикнула Джалар и налегла на весла, загоняя страх и оцепенение далеко вглубь себя. Потом будет бояться, сейчас надо спастись.
Знойная тишина стояла над озером, ветер опал, перебрался на берег, течение Олонги растворилось в дремотных озерных водах, будто река сказала: «Я сделала для тебя все, что смогла, дальше плыви сама». Джалар правила к маленькому острову на той стороне озера. Она знала, что у рыбаков из Дома Щуки стоит там хижина, и в ней можно переждать день или два, пока все не утихнет, а главное – другой остров, побольше, скрывает тот маленький, с левого берега его не будет видно, а значит, она сможет незаметно для преследователей подплыть и высадиться.
Джалар гребла изо всех сил и думала, что вот она жила, жила в своем доме, была счастлива и свободна, и все, чего хотела, – это просто жить, любоваться миром, радоваться. А потом кто-то, кого она даже не знает и никакого зла кому не сделала, пришел и искалечил ее мир, вывернул наизнанку, назвал белое – черным, черное – белым и лишил всего, что было ей дорого.
Страх и обида гнали Джалар все дальше и дальше, в глубь озерной паутины, но она понимала, что если не спрячется сейчас, не отдохнет, то ее догонят и убьют. А она даже не узнает – за что.
Серая пустошь томилась под солнцем и будто тихонько постанывала. Долгий жар измучил ее, и, хотя лето доживало последние деньки, она никак не могла отдохнуть. А может, пустошь ныла и корчилась под ногами высокой старухи в черном плаще, что приближалась сейчас к приземистой башне с узкими окнами. Старуха не стала стучать в дверь, та отворилась сама и будто бы от ее взгляда. Но на пороге стоял человек. Он был не очень стар, но сильно измучен, а потому выглядел как старик. Глаза его запали, волосы поседели, а руки еле заметно дрожали. Увидев старуху, он отступил – то ли приглашая войти, то ли испугавшись ее лица, покрытого свежими ожогами.
– Ты, – выдохнул он.
– Не ждал меня, Колдун-лишенный-имени? За тобой долг.
– Я оплатил сполна.
– О, такие долги нельзя оплатить окончательно, всегда останется маленький хвостик. Ты пустишь меня в свой дом, будешь радушным хозяином, а еще расскажешь, зачем твой император разыскивает по всем мирам прях.
– Тоже хочешь пойти к нему в услужение? – усмехнулся Колдун.
Старуха еле заметно взмахнула рукой, и Колдун рухнул как подкошенный.
– Что ты делаешь? – захрипел он.
– Учу уму-разуму. Как обычно. Пока ты лишен только ног, но я помогу тебе добраться до кресла, разожгу камин в твоем очаге и даже приготовлю ужин.
Она огляделась, делая вид, что не замечает ужаса в его глазах.
– Я поживу тут, позабочусь о тебе. И не переживай, я пришла не с пустыми руками: ты расскажешь мне, зачем император Вандербут ищет прях, а я расскажу, где их найти и как вытащить сюда, к нам.
– Ты ненавидишь Вандербутов, ты не будешь помогать нам, – взял себя в руки Колдун.
– Да. Но одну из прях я ненавижу еще сильнее, чем вас. Она украла мой мир и сожгла мой храм.
Часть вторая
Дом Щуки
В такие времена мудрено разобраться, где твое место и в чем твой долг.
– Я лишь пытаюсь сказать, сэр, что, пока правда надевает башмаки, ложь успевает весь мир обежать.
Бубен лойманки
Когда Тхока осталась одна, она открыла свой сундук. Движения ее были точны и скупы. Она берегла силы. Достала из сундука полинявшее старое платье. Когда-то оно было голубым. Кряхтя и презирая себя за это старческое кряхтение, Тхока сняла одежду и надела платье. Оно болталось на ее высушенном теле, и она огладила себя, закрыв глаза, усилием воли вызвала воспоминания
Он пришел из леса, просто появился на ее пороге, худой, измученный, еле живой, будто его драл какой-то зверь, но никаких ран она, лойманка, не увидела. Только на запястье белел свежий шрам, похожий на кривую ветку дерева. Этот шрам будто бы пульсировал и корежился. Тхока передернула плечами, а незнакомца завела в дом, в котором она, незамужняя сирота, жила одна, усадила у печи, но он упал, точно колода. Тхока помолилась Рыси, а потом еще Лосю и Утке. Перетащила гостя на узкую свою постель, раздела, дивясь худощавому телу, бледной коже, хрупкости и какой-то детскости. Она обмыла его водой, потом натерла барсучьим жиром, укрыла оленьей шкурой, заварила травяной чай и наконец помолилась Щуке, которую не очень-то любила, но Щука отвечает за мир мертвых, надо уговорить ее не трогать пришельца. Пусть поправится, а потом идет своей дорогой, откуда Явь привела. То, что он человек Яви, Тхока не сомневалась. А почему – объяснить не могла. Чуяла, и все.
Он выздоравливал медленно, и люди, уважая ее лойманский дар, приносили еду и одежду, которой могли поделиться, ведь его рубашка и штаны совсем не подходили для времени Щуки. Всем было интересно, что он за человек, откуда пришел и когда уйдет, только Тхоке было все равно, как он тут появился. Она гладила его высокий чистый лоб и русые с рыжиной волосы, шептала ему свои любимые песни, а на ночь сворачивалась клубком рядом с его горячим телом. Он не говорил, откуда пришел, но, как только поправился, стал много расспрашивать о жизни Края, о прародителях, о лойманках, о Яви и Нави. Тхока рассказывала, а он записывал в толстые тетради с белыми страницами.
Тогда все решили, что он ученый с большой земли. Те иногда наведывались к ним: искали то драгоценные камни, то горючее черное масло, то талантливых ребятишек. И хотя Тхокин найденыш говорил, что зовут его Серджан Алехи́н и он ничего не ищет, очутился здесь случайно, когда упал в озеро с ледяной водой у себя на родине, его имя тут же переделали на более привычное – Сергей Алёхин.
Как и все, он бежал невестины гонки и поймал ее сразу же, да не больно-то она и убегала. Свадьбу сыграли скромную и тихую.
Ослепленная любовью к этому пришлому человеку с веселой улыбкой и грустными глазами, она теряла свой дар по капле. Она не видела, не чувствовала беды, счастье переполняло ее – сначала в сердце и голове, потом в животе. Какое-то время она еще принимала роды, гадала по воде и воску, заговаривала боль и провожала в последний путь. Она еще собирала травы и делала волшебные отвары, она все еще была лойманкой, но чувствовала, что однажды придется выбирать между даром и семьей. У лойманок были семьи и были дети, но почему-то Тхока знала, что ей не суждено иметь все сразу. И ночью накануне того страшного дня она не чувствовала ничего, кроме затоплявшей ее любви.
– Не уходи, – шептала она мужу в горячее ухо. – Не уходи!
– Почему? – смеялся он в свою рыжеватую бороду.
– Буду скучать.
– Я скоро вернусь. Всего же на два дня. И ты теперь не одна. – И он положил свою большую горячую руку на ее нежный, уже округлившийся живот.
– Сын, – прошептала она, засыпая.
Он ушел в лес, искать что-то, чего она не понимала, и не вернулся. Она дала лесу четыре дня, но Навь не выпустила его. Тхока поняла, что он сгинул навсегда. Была глубокая осень. Он мог утонуть, провалиться в болото, его мог задрать голодный медведь или рысь, он мог заблудиться, сломать ногу, замерзнуть, отравиться… Его искали. Сначала она одна, потом всей деревней – и даже следов не нашли. Она сожгла его вещи и тетради, чтобы осветить путь в небесную тайгу. Оставила себе только одну, а зачем – сама не знала, никогда в жизни ее не открывала, спрятала на самом дне сундука.
Четыре дня живот будто резали ножом изнутри, она еле ходила. Потом взяла свой лойманский бубен и доковыляла до кривой сосны. Выкопала яму у самых корней и положила туда бубен, завернутый в промасленную бумагу. До сих пор под ногтями у нее темные полоски той земли, того дня, не вымылись за столько лет.
– Забери мой дар навсегда, – сказала она и почувствовала, что стала полуслепой и почти глухой. Она положила руки на живот. Все краски мира потеряли яркость, звуки – четкость, и она больше не увидит будущее в ходе облаков, она станет обычной, но лишь бы не пустой. – Только пусть он выживет. Пусть родится живым и здоровым. Живым и здоровым.
Тхока знала, что других детей у нее не будет. Дважды так полюбить нельзя, а по-другому она не умела и не хотела. Через четыре месяца родился Тэмулгэн. Живой и здоровый. Бубен остался гнить под кривой сосной.
Сломанный тавур
Эркен смотрел на разбитый тавур. Музыка и слова – все, что у него было. Музыка, слова и любовь к Джалар. Но пришли чужие люди и забрали у него это. Теперь он пустой и одинокий еще больше, чем прежде. Когда Джалар разорвала круг и побежала, чужаки бросились к лошадям, и у каждого было ружье. Они ускакали, растоптав выпавшую из рук Айны прялку, умчались вслед за Джалар, за невзрослой еще девочкой, впервые бежавшей в этом году невестины гонки, а соседи расходились по домам, переговариваясь, как будто ничего такого не произошло.
К нему подошла Мон.
– Ты не видел Джалар?
– Что?
– Ты не видел Джалар? Почему-то ее не было на сходе.
Эркен смотрел на Мон во все глаза. Не было на сходе?
– Она была, Мон! – закричал он что было силы.