Тамара Крюкова – Плагиатор (страница 2)

Впрочем, Павел и сам был горд, потому что его пригласили не в качестве автора популярных книжек, а как писателя. Все философские книги, постоянно попадающие в списки бестселлеров, значили для него меньше, чем один художественный роман. Павел писал его для себя, не рассчитывая, что у него когда-либо появятся читатели. Ему нравилось мысленно разыгрывать сцены из чужой жизни, спорить с норовистыми героями, которые подчас выходили из-под контроля, сводя на нет могущество их создателя. Работая над романом, Павел испытывал эмоции, несопоставимые с теми, что он ощущал, когда писал журнальные статьи или научно-популярные книги. К его удивлению, «Алхимию счастья» опубликовали. Более того, роман вызвал широкий резонанс.

Всплеск популярности был приятен, но не это побудило Павла сесть за второй роман. Признание – ничто по сравнению с моментами творческого экстаза. Тот, кто хоть раз пережил его, будет вновь и вновь искать вдохновения. Если первый роман писался легко, то второй вынашивался в муках. Его рождение потребовало столько сил и боли, что звание «писатель» перестало быть для Павла обозначением профессии и обрело глубокий, сакральный смысл.

Павел буквально на днях завершил работу над «Усталостью ангела». Рукопись ждали в издательстве, но он не спешил ее отсылать. Хотел пройтись еще одной редактурой, в последний раз насладиться общением один на один с героями, ставшими родными, прежде чем отдавать роман на суд людей.

Перед интервью Павел не волновался. Преподавание в университете и поездки с лекциями по стране позволили приобрести хорошую закалку. От приглашений не было отбоя. Философия – тема благодатная: она позволяет охватить самый широкий круг интересов. Можно, не углубляясь в суть, создать у слушателей иллюзию, что они стали умнее и научились разбираться в принципах бытия. Несмотря на то что лекторская деятельность приносила неплохой доход, в последнее время Павлу приходилось часто отказываться от выступлений. Философско-просветительская деятельность отошла на второй план, потому что работать над романом в дороге не получалось.

Настя Коти была уже в студии. Павла удивляла нынешняя тенденция к упрощению имен. Сплошь были Насти, Саши, Маши. Впрочем, стриженной под мальчика мускулистой девице мало подходило женственное имя Анастасия. Судя по накачанным мышцам, в спортзал она ходила регулярно, причем не только на беговую дорожку.

Журналистка отсканировала взглядом не слишком спортивную фигуру Павла, отметила, что в студии, прогретой софитами и электроникой, он чувствует себя некомфортно, но тем не менее не решается сбросить пиджак. Ему легче терпеть неудобства, чем взбунтоваться. Такого ничего не стоит подмять под себя.

Говорят, человеку достаточно семнадцати секунд, чтобы оценить собеседника. На сей раз потребовалось даже меньше, чтобы эти двое почувствовали взаимную антипатию. Впрочем, Павел и не рассчитывал на теплый прием. Перед тем как идти на эфир, он посмотрел несколько передач и знал, что для Коти важнее не познакомить зрителей с достоинствами гостя, а размазать его, при этом подчеркнув собственную значимость и эрудицию. В отличие от Востока, где самым страшным грехом считается позволить человеку «потерять лицо», для некоторых наших телевизионщиков это средство поднять рейтинг передачи.

Настя Коти сразу же дала понять, что легко не будет. Вместо привычной практики перед интервью ознакомить гостя с вопросами она заявила, что спонтанный разговор выглядит более естественным и непринужденным.

Софиты высветили пару низких кресел и журнальный столик, на котором лежали книги приглашенного автора. Камеры, связанные пуповиной змеящихся по полу кабелей, и вся закадровая команда отступили в полумрак.

– У нас в студии Павел Казанцев. Писатель, автор популярных книг по философии. Или все-таки автор романа «Алхимия счастья»? С кем мы познакомимся сегодня?

– Я не знаю. У вас в сценарии должно быть отмечено, кого из двоих вы пригласили, – парировал Павел.

– А между этими двумя есть разница?

– Огромная. У Кена Кизи есть книга «Удивительная жизнь Билли Миллигана», где он, как дипломированный психолог, описывает клинический случай человека, внутри которого уживались двадцать две различные личности: маленькой девочки, вора-домушника, подающего надежды художника, врача англичанина, сербского боевика… Когда проявлялась одна личность (Билли называл это «вставала на пятно»), в нем открывались необычные таланты и знания, менялись даже манера говорить и акцент. Так вот, когда у меня «встает на пятно» писатель, ученый молчит.

– А каков настоящий Павел Казанцев?

– Неинтересная, тусклая личность. Хорошо, что сегодня не он ваш гость. Он бы испортил вам все интервью.

Начало было неплохим. Прогулка по минному полю беседы обещала быть интересной. Павел любил импровизировать, и пикировка острыми репликами доставляла ему удовольствие. Если бы только не жара!

– А у вас не диагностировали биполярное расстройство? Надеюсь, вас не пугают неудобные вопросы?

– Что вы! Какое может быть неудобство! История знала безумцев среди писателей: Гоголь, Эдгар По, Франц Кафка. И это далеко не весь список. Да и среди философов их было немало: Ницше, Кьеркегор, Шопенгауэр… Так что чуточка сумасшествия делу не повредит.

– Раньше ваши книги выходили чаще. Это проявление экзистенциальности[1] или банально неудобно сидеть на двух стульях?

Павел про себя улыбнулся. Девочка решила продемонстрировать, что знает умные слова? В данном случае она ступила не на свою территорию. Он не стал щелкать ее по носу за неверное употребление термина. Опускать людей и давить на них своей эрудицией было не в его натуре. Вместо этого он просто бросил:

– Это козетка.

Увидев недоумение, промелькнувшее на лице журналистки, он понял, что у нынешних акул пера не хватает словарного запаса, и пояснил:

– Маленький диванчик для двоих, похожий на соединенные друг с другом кресла. Собеседники сидят под небольшим углом друг к другу, что делает беседу более интимной. Такое изобретение могло появиться только во Франции. Главное, как бы ни сел, все равно удобно.

– То есть вы можете одновременно писать и роман и статьи? Вам это не мешает?

– Нисколько. В какой-то мере это даже помогает. Психологи рекомендуют время от времени переключаться на другую деятельность. Это своеобразный отдых.

– Ваши коллеги считают, что вы потеряли профессионализм, занявшись научно-популярной литературой. Вас называют – простите – шарлатаном, шутом от науки. Как вы к этому относитесь?

Если журналистка ожидала, что этой репликой выбьет Павла из седла, то просчиталась. Когда вышли его первые книги по популярной философии, на Павла обрушился такой поток пасквильных комментариев со стороны коллег по науке, что теперь вопрос показался ему затертым, как лоснящиеся штаны бомжа.

– Скажу словами Шопенгауэра: «Восклицать: “честь выше жизни” – значит, в сущности, утверждать: “наша жизнь – ничто, суть в том, что думают о нас другие”».

– То есть честь, по-вашему, ничего не стоит?

– Боюсь, вы истолковали Шопенгауэра неверно. Он говорил о чужом мнении. Почему оно должно меня волновать? Мне кажется, что нести знания людям – это более почетная миссия, чем писать сухие статьи в закрытые издания, которые читают единицы. Большинство академических брошюр и монографий пылятся на полках, так и не найдя своего читателя.

– Вы считаете себя выше других? Деятельность ваших коллег не важна?

– Я этого не говорил. Просто каждый должен быть на своем месте. Кто-то делает открытия, а кто-то доносит их до масс. Кому-то интересно двигать науку, а для меня важно сделать ее близкой и понятной людям.

– Прежде философия считалась царицей наук. А сейчас век цифры. Ей на смену пришла математика. Кому нужна философия?

– Если читатель голосует за мои книги рублем, значит, моя работа небесполезна. Кстати, кто, по-вашему, стоял у истоков цифровой эры?

– Эйнштейн, – без запинки выпалила журналистка.

– Отнюдь. Пифагор… который был не только математиком, но и философом. Пифагор создал общество пифагорейцев, которые считали, что в основе мироустройства лежат числа. Мы не изобрели ничего нового. Просто вернулись к идеям великого грека. Кстати, об этом вы можете прочесть в моих книгах.

– Если вы уверены, что выполняете важную миссию, зачем уходить от псевдонауки в беллетристику?

– «Псевдонаука» в переводе с греческого означает «ложная наука», а в моих популярных книгах нет ничего ложного. Сложные концепты они излагают простым языком, понятным даже ребенку, но это не делает их псевдонаучными. Все факты в них выверены и соответствуют действительности.

– И все же вы не ответили на вопрос. Почему вдруг художественная проза? Вам не давала покоя слава писателей-романистов?

– То, что делается ради славы, редко приводит к успеху. Это удалось разве что Герострату. Но сожжение храма вряд ли можно назвать успехом. Меня подтолкнул к этому инстинкт ученого. Было интересно исследовать область, которую я еще не знал.

– За последние два года вышло две научно-популярные книги и ни одной художественной. В чем причина?

– В философии я на своей территории. Что до художественного романа, там приходится пробираться ощупью.

– А может, причина в том, что в одном случае вы можете паразитировать на чужих мыслях, а в другом приходится искать собственные?