Там Чаён – Лапшичная, исцеляющая сердца (страница 2)

– Я лишь передаю волю богов.

Послышался глухой стук. Тук-тук, тук-тук. Шарик мерцал красным светом и едва заметно сокращался, словно подражая биению сердца. Мерцание кристаллика подсвечивало пространство вокруг красноватой дымкой. От него исходил невнятный голос, он был похож на нить, спутавшуюся в клубок. Красное мерцание достигло уха мужчины, и в нем послышался едва уловимый шепот.

– А-а-а!

Мужчина вскочил, хлопая себя ладонями по ушам, и попятился назад. Хозяин Чэ тут же обхватил пиалу руками и прижал к груди. Он метнул на гостя свирепый взгляд:

– Ты что делаешь? Чуть не уронил! Без него в Мир Живых не вернешься!

– Ч-что это только что было?! Вы тоже слышали, да? – Мужчина, будто не обращая внимания на слова хозяина Чэ, одну руку прижал к уху, а другой тряс пальцем в воздухе перед ним. Указывал он, безусловно, на пиалу с шариком. – Оно говорило со мной!

– Конечно говорило! Это твой кристаллик. Он тебе твою судьбу сообщает, дубина, – рявкнул хозяин Чэ и принялся внимательно осматривать содержимое пиалы. Убедившись, что с шариком все в порядке, он коротко выдохнул. – Я его не слышу. Голос его доступен только тому, кому кристаллик принадлежит.

Мужчина недолго помолчал, потом скривил губы и выкрикнул:

– И что? Мне все равно! Не пойду никуда! – Ноздри у него раздувались и подрагивали, как у упрямящегося ребенка. – От меня всю жизнь были одни проблемы. Из-за меня брат до семидесяти лет таксистом проработал. А я только сейчас наконец-то стал набираться ума, наконец понял, как правильно жить, хотел хоть как-то отблагодарить его… – Он не закончил, слова застряли в горле, а лицо вновь скривилось.

– Упрямый ты, – процедил хозяин Чэ. – Потому и говорю: возвращайся обратно.

Он наклонил пиалу, и шарик скатился прямо в тарелку с куксу. Он таял, распадаясь на крошечные частички, которые оседали между нитями лапши, окрашивая ее в красный цвет.

– Ешь, если хочешь в последний раз поговорить с братом.

– Он жив? Он тоже сюда приходил? Вернулся в Мир Живых? Что он сказал?

В глазах, красных от слез и едва видных меж распухших век, заблестела надежда. Он оперся на стойку и подался вперед, в сторону хозяина лапшичной. Тот поморщился, но внутри торжествовал. Именно такой реакции он ожидал, рассказав о брате. Все становятся сговорчивее, когда узнают, что можно поговорить с близкими.

– Он, наверное, изо всех сил держится, чтобы дождаться тебя и в последний раз увидеть твое лицо. Ему скоро придется отправиться в Мир Иной.

– Нет… – Живость, только что вспыхнувшая в глазах мужчины, тут же погасла, и взгляд его потускнел.

Хозяин Чэ снисходительно взглянул на него и тяжело вздохнул, чтобы скрыть свое раздражение.

– Твой брат прожил достаточно, а твое время еще не пришло. Только боги решают, когда человеку умереть. Если ты думаешь, что твой брат умирает по твоей вине, то сильно заблуждаешься.

– Но… Как же я посмотрю ему в глаза? Он так много для меня сделал, а я не успел ему ничем отплатить… Как я буду жить дальше? – Он шмыгал носом, из которого без конца текли сопли. Перемешавшись со слезами, они уже были размазаны по всему лицу.

– Это ты уже решай сам. – Хозяин Чэ с трудом сдерживал позывы сказать еще что-нибудь грубое, и от этого у него разболелась голова. Он закрыл глаза и сильно надавил пальцами на виски. – Ты так и будешь время тратить на самобичевание и жалость к себе? Его-то почти не осталось. Если не пойдешь сейчас, брат умрет, так и не увидев тебя в последний раз.

Мужчина уставился на тарелку с красноватой лапшой и вытер потрескавшимися от мозолей пальцами слезы и сопли с лица. Хозяин Чэ, будто испугавшись, что запачкаются его собственные руки, поспешно скрестил их на груди. Гость решительно вытер ладони о брюки и дрожащими пальцами схватил палочки. Он зацепил побольше лапши и жадно запихнул ее в рот.

Какое-то время в лапшичной были слышны только всхлипывания и стук палочек по тарелке.

– Скажите, брат правда приходил сюда? Тоже ел куксу?

Хозяин Чэ на его вопрос не ответил и даже головы не поднял. Он молча мыл посуду, и гость, глядя на него, продолжил:

– Спасибо. Вы, наверное, и его так вкусно накормили…

– Твой брат просил передать, чтобы ты курить бросал, – небрежно ответил хозяин Чэ, гремя тарелками.

Мужчина вздрогнул, скривил губы, сдерживая горькую улыбку, и поклонился.

– Простите, что из-за меня вам пришлось его ворчание слушать. Остальное дослушаю сам. Спасибо.

Будто понимая, что в ответ прощания не последует, гость не стал его дожидаться и вышел из лавки. Было слышно, как удаляются его тяжелые шаги.

Хозяин Чэ остановил воду, закрыл глаза и замер в ожидании.

Вот оно.

Словно тяжелая туча, нависшая над горизонтом, боль постепенно сдавливала сердце. Щеки свело судорогой. Казалась, прямо на поверхности его кожи камни измельчают в песок. Под закрытыми веками четко проступило заплаканное лицо мужчины. Он тихим голосом просил прощения, и каждое его «прости» эхом раздавалось в ушах.

– Не надо делать того, за что потом приходится извиняться, – проворчал хозяин Чэ и внезапно схватился за грудь. Дыхание перехватило, будто кто-то с силой ударил его под дых.

Он вцепился в край мойки и попытался глубоко вдохнуть, но безрезультатно. Каждое сокращение сердца ощущалось так, будто его с силой выжимают, как тряпку. Хозяин Чэ сжал в руке ворот рубашки и тяжело опустился на пол. Его с головой накрыли чужие эмоции. В ушах звенел крик человека, только что потерявшего своего близкого. Вероятно, это то, что почувствовал гость в момент, когда его брат умер.

С губ хозяина Чэ сорвался тихий всхлип и по лицу потекли слезы. Он просидел так, скрючившись под раковиной и горько рыдая, пока не выпустил все лишние эмоции.

– Да уж, помучил ты меня… – пробормотал хозяин Чэ, вытирая глаза. Гость его упрек услышать все равно не мог.

Это были не его слезы. Каждый раз, когда гости, доев лапшу, покидали лавку, его накрывало волной неподконтрольных ему чужих чувств. Хотя он и догадывался, что это были переживания приходящих в лапшичную, а не его собственные, не мог понять одного – почему он должен был ощущать их на себе. Наверное, это было карой богов – чувствовать чужую боль в ее самом чистом виде. Это было его наказанием.

Он на себе испытывал прожитое людьми, приходящими к нему в лапшичную. Да, по-другому и не скажешь – «испытывал». Ведь хозяин Чэ видел и слышал все то, что знали его гости, даже то, чего они сами не помнили, что пряталось где-то в самых глубоких уголках их сознания. Чужие воспоминания пронзали его сердце насквозь, и он не мог этому сопротивляться. Он был бессилен перед их бесчисленными потоками.

Какая ему разница, как они жили – хорошо или плохо? Хозяин лапшичной не хотел этого знать. Единственное, что его действительно беспокоило, – зачем его заставляют так страдать. По иронии, о собственной жизни он не помнил ничего. Даже своего имени. Неужели это было недостаточным наказанием?

Хозяин Чэ схватился за край мойки и, поднявшись, открыл кран. Он умыл раскрасневшееся лицо холодной водой, и жар понемногу стал сходить с кожи. Вытерев руки о фартук, он распахнул дверцу морозильника. Оттуда наружу просочилась темная дымка и коснулась капель воды на его щеках.

Внутри не было ничего примечательного. Только полки, на которых вразброс лежали темные стеклянные шарики. Они не светились красным, как те, что он подавал гостям вместе с лапшой, а были почти черными.

– Я сдержал свое обещание. Я смолчал. Не стал рассказывать вашему младшему брату, как вам на самом деле было невмоготу жить. Не стал говорить ему, как вам хотелось умереть.

Он резко захлопнул дверцу и сполз по ней вниз. Он должен все отпустить. Иначе боль, накопившаяся от всех кристалликов, начнет разъедать его изнутри. Однако сколько бы он ни клялся себе все забыть – отчаянные вопли, слезы и горечь, которые оставляли гости после себя, – они продолжали жить в душе, разрывая ее на части. Может быть, это потому, что его собственные воспоминания и чувства у него отняли. Он уставился в пустоту.

Вдруг в глазах блеснул желтый свет. Через окошко в двери пробился круглый луч солнца. Постепенно расширяясь, он заполнил пространство внутри лавки. Уже светало. Хозяин Чэ прижал пальцы к вискам и помассировал их с силой, как делал всегда, когда болела голова.

Яркая полоска солнечного света протянулась к лампе. Как только луч коснулся пламени, оно погасло, оставив после себя лишь бледный голубоватый дым. Дорога из синего света, что вела в пустыню, постепенно исчезала. Больше сегодня никто не придет. Гость был только один.

– Мамочки! – воскликнула Чхэи и осела на землю.

В момент, когда в лапшичной погасло синее пламя, каменный туннель внезапно задрожал, и сверху посыпались мелкие камешки и пыль. Чхэи, съежившись, сидела на корточках и лишь водила глазами по сторонам. Затем она медленно поднялась, постучала пальцами по стене перед собой и задумчиво наклонила голову.

– Она была тут раньше?..

Опершись о стену, Чхэи огляделась. Из бездонной темноты слышался звук падающей воды. До этого путь, по которому она шла, тянулся прямо, но пещера затряслась, и словно из ниоткуда выросла стена. Теперь дорога вела направо. Она была такой же темной и сырой, но возвращаться назад Чхэи и не думала. Чирк, чирк. Она собиралась сделать шаг, но странный звук заставил ее ногу зависнуть в воздухе.