Талгат Канапин – Однажды в Семее (страница 4)

Вот они и приехали в Семей, где жили и творили великие казахские поэты и мыслители. Абай Кунанбаев, его племянник и ученик Шакарим Кудайбердиев, Мухтар Ауэзов. В Абайском районе, цитадели казахской словесности. Были люди, не то что нынешнее племя. Певиц, которых знают далеко за пределами нашего отечества. Обычный сельский парень, Бари Алибасов, основатель группы "На-На" тоже родился на этой земле, в Чарском районе. Где балуется степной ветер и опьяняет запах полыни. Даяна всё это хорошо знала, потому что она приехала не только на юбилей любимого деда, но и на подзарядку своего жуйке энергетикой этой благословенной земли. Недра и душу которой осквернили многолетними ядерными испытаниями. Это то место, где какой-нибудь занюханный алкаш Серикали, за пьяным застольем с корешами в котельной, где вкусно и незабываемо пахнет дымом и углекислым газом, который, между прочим, может поспособствовать вдохновению вместе с градусами "самопала", может изречь фразу такой глубины и силы, что мама не горюй. Её потом нигде и не услышишь и не прочитаешь. Писатели Англии и персидские поэты отдыхают. Любители восточных сладостей и сказочного цикла про тысячу и одну ночь Шазерезады. Конечно, кроме сэра Чарльза Диккенса, который в детстве прошёл ад кромешный на гуталиновой фабрике, когда отца закрыли в долговой тюрьме. А может, это следствие того, что по песку Семипалатинска когда-то устало прошагал, гремя цепями кандалов, политический каторжный Федор Достоевский. За то, что посягнул против устоев государства. И с мешком на голове постоял перед расстрельной командой, пока не прилетела спасительная весть о помиловании. А ведь могли не успеть. Возможно, этот эпизод в жизни потом застимулировал и сильно повлиял на творчество Фёдора Михайловича. Да и в остроге хлебнул немало горя, очистив свою душу нечеловеческими страданиями среди убийц и насильников.

А в основе идей свержение власти часто имеет место неосознанное желание отцоубийства. У всей оппозиции в прошлом были сложные отношения с отцами. Чаще конкуренция из-за мамы. Они этого не осознают и отрабатывают свои детские влечения любви и ненависти против государственного строя страны, на земле которой родились и выросли. Представляя угрозу для безопасности страны и свободы своего народа. Сами пребывая за пределами родины. И тоскуя по ней.

Даяне об этом однажды рассказал один хороший друг отца, который в шальную молодость ожидал приговора в СИЗО за групповой "гоп-стоп". С его слов, в этом изоляторе когда-то и содержался великий русский писатель с мировым именем. Можно даже сказать, евразийский Далай лама, пятикнижие которого способствует Просветлению.

Одним словом, воды утекло много, люди стали другими, а история и энергетика земли осталась неизменной. Кто игнорирует прошлое, может обворовать своё будущим. Его может просто не оказаться. Или придётся говорить, "мы не рабы, рабы не мы. Не хотим работать на плантациях, рубить тростник на чужого дядю". Рабство бывает экономическим, когда люди проживают на родной земле как квартиранты. Нагадить, всё распродать и свалить туда, где вечно будут на побегушках. Возможно, с большими деньгами. Ласково улыбаться и тяжко "шестерить". Приспособливатся к обстановке, даже имея счета с многими нулями. Быть людьми второго сорта, которые эмигрировали на чужбину в поисках вкусного кусочка социального пирога. А это всегда объедки с барского стола, несмотря на культуру и цивилизованность местного населения. Ассимиляция – штука сложная, потеря национальной самобытности её разменная монета. Душа человека размывается, когда он теряет свои корни. И ностальгию ещё никто не отменял. Спросите об этом у султана Бейбарса.

Даяне об этом говаривал отец, который со своими немалыми деньжищами мог спокойно жить в Европе, кушать швейцарский сыр, запивая его "Капучино". Но предпочитал ездить на отдых в родной аул, где запах горелого кизяка заменял ему всю парфюмерию Франции. "Отдыхаю душой и телом. И набираюсь сил для дальнейших неоднозначных дел, – с юморком говаривал он. – Здесь прошло моё детство и оно было счастливым. Рядом была моя покойная мама, твоя бабушка, девочка моя. Я был сопливый пацан и она меня безумно любила. Потому что я был хулиган, как Серёжка Есенин. Которого она обожала и всего знала наизусть", – были его слова. После этого он всегда плакал, не стыдясь слёз, и с любовью смотрел на свою повзрослевшую дочь. Даяна была копией своей бабушки. И обликом и по замашкам характера. Гены смилостивились и мама отца снова ожила в ней. Обрела своё продолжение во внучке. Отец был на седьмом небе от счастья. Только этим и жил. Деньгами и властью он давно пресытился, понимая бессмысленность и быстротечность жизни. У него были совсем другие ценности. "Бандиты в мирное время, вожди своего народа в лихие времена", – это было про него. И он сильно хотел внуков. Целую роту спецназа. Так он шутил. Даяна злилась на него из-за роты, но тем не менее безумно любила своего папочку. Потому что он был добрым и справедливым. И жестоким, когда в этом возникала необходимость. Мог порвать любого, кто рискнул встать у него на пути. Добро должно быть с кулаками, были его убеждения. А жестокость может быть высшим проявлением милосердия. Но оно дано не каждому. У людей больше жалости. В первую очередь к самому себе. Из-за эгоизма и себялюбия. Не так просто по каплям выдавить из себя волосатого примата. Человек слаб и лицемерен.

Вечером у Айгерим Муратовны состоялся жёсткий задушевный разговор с мятежной дочерью.

– Что ты нашла в этом "Гэтсби", доченька, – доброжелательным тоном с металом в голосе, заговорила она. – Обычный деревенский парень, торгаш, ничем ни примечательный. Необразован, речь корявая, хотя заметен недюжий природный ум и высокая чувствительность к восприятию. Я видела, как жадно и неприлично ты на него смотрела. Мне было стыдно за тебя, милая.

– Мама, спасибо тебе, что ты одарила его именем героя романа Фицджеральда. Но это моя жизнь и Габит мне интересен. Более того, я чувствую, что он самородок, алмаз, который после огранки засверкает всеми лучами бриллианта.

– Мне кажется, ты его идеализируешь. Переоцениваешь и многое на себя берёшь. Общаясь с ним, ты можешь огрубеть, стать вульгарной и потерять свою изюминку. Я столько вложила бессонных ночей и материнской любви, и мне не хочется, чтобы какой-то случайный попутчик в поезде увёл тебя у меня. Ты у меня единственное дитё, не забывай этого, Даяна.

– За мой "киш-миш" не переживай, мама, не огрубею. Я уже взрослая девочка и знаю, как и почему это происходит. Это из-за разочарования в жизни и потери веры в людей. После этого мы становимся разочарованными циниками, иногда параноиками. А у меня обе позиции на месте, так что пошлость и вульгарность мне грозит. Не тревожься попусту, мамуля.

Айгерим с детства знала бунтарский дух своего ребёнка и знала, что лобовой атакой её бастион своенравия не одолеть. Если что-нибудь забьёт себе в голову, то убеждение становятся железобетонными. Она решила изменить тактику, по-другому выстроить разговор.

– Пойдём доча, хлопнем чайку. Её прислала моя подруга, Гульнара. Ты её знаешь, мы с ней когда-то учились в Златоглавой. Она знает толк в этом напитке.

Слово "хлопнем" с маминых уст прозвучало как-то топорно и неуместно, резанул слух, но Даяна помнила, что это словце часто употреблял её отец. В душе она заулыбалась и расслабилась. Вспомнила моршинистое лицо своего бати, который с любовью смотрел на неё, когда предлагал что-нибудь "хлопнуть". Например, ей мороженого, а ему кегу крафтового пива.

Айгерим Муратовна была тонкий психолог – манипулятор. Она всегда следила за правильной речью, излагала мысли кратко и чётко, но это слово она употребила намеренно, с умыслом. Знала, как дочь любит отца, и одной только фразой добилась нужного ей эмоционального состояния у неё.

– Ты помнишь тётю Гульнару? У неё есть чудесный сын, его зовут Арман. Хороший мальчик, он сейчас учится в штатах, проходит практику в Голливуде. Будущий кинорежиссёр, слышала, бог не обделил его талантом, поцеловал его в темечко. Гульнара как-то обмолвилась, что он проходит практику в творческой мастерской Роберта Родригеса и Тарантино. Сама знаешь, кто такие эти ребятишки.

– Мама, чтобы снимать фильмы как эти ребятишки, надо вонять мужчиной. В хорошем смысле этого слова. И иметь железные яйца. А Армана я помню с детства, и у него никогда не было этого опьяняющего мужского аромата. Он всегда крепко держался за мамину юбку и почти никогда не имел своего мнения. Дабы не огорчать тётю Гульнару. По моему, ему лучше ставить мелодрамы для женской аудитории. Мальчики, которые выросли без отца, под надёжным крылом матери, в тонкостях женской психологии разбираются лучше самих женщин.

– Он тебе совсем не нравится, доча?

– Я против него ничего не имею. Он хороший парень, думаю, перспективный в своём ремесле. Красавец, знает несколько языков, до мозга костей пропитан европейской и американской культурой. Правда, не без алматинского снобизма, заигрался в аристократа. Но я всегда воспринимала его вроде подруги, который умеет сходить до ветру стоя.

– Но он сейчас совсем другой, Даяна. Самостоятельная жизнь за Атлантикой благотворно повлияла на него. Арман возмужал, стал увереннее в себе, обласкан женским вниманием. Давече мы с Гульнарой общались с ним по видеосвязи. Он там был в окружении местных красавиц, настоящий светский лев.