Такаббир Кебади – Трон Знания. Книга 4 (страница 132)

– Хочешь запугать нас проклятием морун? – поинтересовался Хёск.

– Я никогда не видела отца, – произнесла Малика, пропустив слова Хёска мимо ушей. – Его убили, когда моя мать была на седьмом месяце беременности. Через три года она отыскала его убийц и отомстила им.

– Это мы слышали, – сказал Хёск. Его лицо исказила презрительная гримаса. – Она убила двести человек. Героиня, ничего не скажешь.

– Я вас обманула.

– Я так и знал.

– Умерли все, кто убивал моего отца. Те, кто смотрел или проходил мимо. Те, кто знал или слышал крики, но не заступился. Умерли их жёны и дети, родители, братья и сестры. Их было не двести человек. Намного больше.

– Врёшь, – промолвил Хёск.

– Проверь. Казни меня. И через месяц Ракшада опустеет.

– Ты врёшь.

Малика вздохнула:

– На твою долю, Иштар, выпадают небывалые трудности. Тебе придётся построить новую Ракшаду с людьми, которые выступили в мою защиту.

– Мне будет легко, Эльямин. Большую часть писем написали мои воины.

– Вы сговорились, – сказал Хёск. – Да. Да! Я догадался. Вы разыгрываете передо мной спектакль!

– В живых останутся дети, – произнесла Малика, глядя на Иштара.

– Я позову судей, – промолвил Хёск, спускаясь с возвышения.

– Не волнуйся, Эльямин, – кивнул Иштар. – Мои воины обойдут каждый дом. Сейчас в столице их полмиллиона. Ещё полмиллиона на подходе. На рейде двести пятнадцать военных кораблей.

Хёск оступился на лестнице и едва удержался на ногах.

– А в других городах? – спросила Малика.

– Войска в боевой готовности.

– Ты подготовил почву для государственного переворота, – просипел Хёск.

Иштар с невозмутимым видом откинулся на спинку кресла и соединил перед собой кончики пальцев:

– Видишь ли, Хёск, я готовился к перевороту с того самого дня, когда ты отравил моих старших братьев. Я занимался этим девятнадцать лет. Как думаешь, мне нужна почва?

– Я бы знал… – Хёск замотал головой. – Я бы это знал…

Через полчаса Иштар и Малика вышли из здания суда. Солнце только спряталось за крышами домов. Время для уличных фонарей ещё не настало, и улицы медленно погружались в таинственный полумрак. Воины и священнослужители стояли поодиночке или небольшими компаниями и не проявляли интереса к хазиру и шабире. Если кто-то и рвался в бой, то никак не выказывал недовольства или радости, что день закончился тихо, без стычек и крови.

– Прогуляемся? – предложил Иштар. – Народ должен знать, что он победил.

Малика кивнула и побрела по улице, рассматривая тёмные витражные окна:

– Ты такое здесь готовил и хотел меня выслать?

– Хвала Всевышнему, всё обошлось, – сказал Иштар.

– А если бы у нас ничего не получилось?

– У нас… Звучит так, словно мы с тобой сговорились.

– Хёск именно так и решил.

– Да, он не догадался, что ты собиралась растоптать меня. Ты ведь не знала, что я выступлю в твою защиту.

– Иштар…

– Думаешь, я ничего не понял? На что ты рассчитывала? На то, что расскажешь свою историю, и я начну метаться как крыса между двумя лагерями? Хотела выставить меня трусом и слабаком?

– Иштар…

– Разве не для этого ты вынудила Хёска подать на тебя в суд?

– У меня были на то причины.

– Какие?

Малика уставилась себе под ноги:

– Были и всё.

– Думала: мы поверим твоей сказке о проклятии?

– Это чистая правда, Иштар.

– И как бы ты это доказала? Разрешила бы надеть себя на вертел?

– Нет.

– Я устал от твоих сумасбродных выходок. Завтра отправляю тебя в Грасс-дэ-мор. И только попробуй выкинуть ещё какой-нибудь фокус.

Ощутив сильную слабость, Малика оглянулась. Сзади медленно катил автомобиль.

– Я сяду в машину. Туфли трут.

Обернувшись, Иштар махнул рукой водителю.

***

– Свежий взгляд шабиры вызвал у меня желание разобраться в предпосылках появления традиций и в причине их укоренения в нашем обществе. Не скажу, что шабира абсолютно права, но в её размышлениях я увидел зерна истины. – Голос Хёска звучал натужно, иногда дрожал, порой приобретал оттенки хрипловатого баса.

Чувствовалось, что Хёск уже устал объяснять советникам, почему отказался от обвинений против шабиры. При каждом новом вопросе демонстративно вздыхал, закатывал глаза и со стуком переворачивал песочные часы. Минуты, отведённой на ответ, не хватало, и верховный жрец глотал слова и всё чаще посматривал на Иштара: допрос прекратить мог только он.

Сидя на возвышении, Иштар с отстранённым видом взирал на изваяние своего прадеда и поглаживал пальцами лакированные подлокотники кресла. Казалось, он забыл, что в соседнем зале скоро соберутся представители дипломатических ведомств, желая выслушать из первых уст рассказ о противостоянии шабиры и верховного жреца. И совсем не думал, что Хёску не мешало бы передохнуть перед важным выступлением и настроиться на определённый лад.

Чтобы избежать вмешательства извне, Ракшада почти на месяц прекратила связь с внешним миром. Корабли стояли на рейде, не имея права выйти в море либо пристать к причалам. Краеугольные Земли питались слухами, которые просачивались из других государств Лунной Тверди, однако ни один официальный источник не мог опровергнуть их или подтвердить.

Вчера вечером Иштар снял запрет на передвижение морского транспорта и приказал выплатить компенсацию за простой кораблей. Иногородние жители, приехавшие посмотреть на казнь шабиры, с восходом солнца покинули столицу. Но по улицам до сих пор вышагивали военные патрули и прохаживались служители храмов.

Хёск всю ночь трудился над речью и хотел обсудить её с Хазирадом. Теперь, поглядывая на листы с текстом, понимал: речь придётся переписать, иначе послы забросают его вопросами, как сейчас забрасывают советники.

– Здесь шабира, – прозвучал от порога голос караульного.

Малика пересекла зал. Подождала, пока мужи потеснятся и за низеньким столом освободится место. Усевшись на пятки, покосилась на верховного жреца. Его присутствие не показалось ей странным: недруга, пусть и поверженного, нельзя выпускать из поля зрения.

– Шабира пришла попрощаться, – сказал Иштар. – Вечером она отбывает на родину.

– Я остаюсь, – промолвила Малика и ощутила во рту горечь. Запах лайма, напомнив о тюрьме, вызвал в желудке неприятное брожение.

– Вчера ты изъявила желание уехать.

– Я передумала, – произнесла Малика и, опустив руки на колени, сжала кулаки.

Возмутили ложь и равнодушный тон Иштара. Разозлило заносчивое выражение лица Хёска. Бесило, что тряпичный намордник не позволяет ответить им взглядом.

– Почему Джурия – эталон женской красоты, воспеваемый поэтами и художниками – надела чаруш? – спросила Малика.

– Ответ кроется в твоём вопросе, – проговорил Хёск, просматривая лежащие перед ним бумаги. – Она не хотела своей красотой смущать мужчин.

– Ты этому веришь?