Такаббир Кебади – А. З. (страница 45)

Руки вцепились в верёвку. От натуги лицо налилось кровью, в висках стучали молотки. Разозлившись на себя — неужели он слабее Сявы? — Гвоздь зарычал и вытащил бадью из колодца. Как в повторяющемся сне кинул в рот пять таблеток, хлебнул коньяка и спрятал фляжку за пояс штанов. Сейчас разум, подпитанный чудотворным «зельем», перенесёт его в красочный мир, где нет ничего важного, где не надо думать о завтрашнем дне, не надо вникать в происходящее и выискивать причины в прошлом.

Гвоздь ждал, но ничего не менялось. Деревья всё так же тонули в мглистом воздухе, дымчатое кольцо над крышей не сдвинулось ни на йоту, от тишины закладывало уши. В душе по-прежнему тускло. Либо таблетки просрочены, либо коньяк поддельный и уступает водке по крепости. Сквозь ткань штанов Гвоздь нащупал лежащую в кармане пластиковую упаковку. Принять ещё?.. Инстинкт самосохранения воспротивился: лучше не рисковать.

Отвязав шнур от дужки, Гвоздь подхватил бадью и направился к избе. Свернув за угол, прошёл вдоль стены из потемневших брёвен и выпучил глаза. Колодец! Прикреплённый к вороту огрызок цепи мерно покачивался.

Не тот эффект. Не тот! Почему вместо приподнятого настроения и насыщенных красками картин возникли странные галлюцинации?

Гвоздь попятился, скользя ладонью по бревну, чтобы не терять связь с реальностью. Дойдя до угла, обернулся. На фоне леса темнел колодезный сруб! Обрывок цепи вилял как хвост собаки. Мозг породил единственную мысль: какого хрена?

Он снова пошёл в обратном направлении. Вывернул из-за угла и оцепенел, глядя на колодец. В груди разрасталась паника.

— Бузук! — Гвоздь прочистил горло. — Жила! Бузук! Где вы?

В ответ гудела тишина. С неба таращился круглый глаз, опушённый дымчатыми завитками ресниц. Окно ехидно скалилось, раздвинув губы-доски.

Куда бы Гвоздь ни бежал, вперёд или назад, вокруг избы по часовой стрелке или в другую сторону, он неизменно возвращался к колодцу. Барабанил кулаком по тесине, закрывающей низ оконного проёма. Вставал на перевёрнутую бадью и заглядывал в пролом между досками. Но видел мглу. Орал во всё горло. На крики никто не отзывался. В голове билась мысль: какого хрена?!

***

Ютясь на нижней перекладине лестницы, приставленной к чердаку, Сява звонко рассмеялся.

Сидя рядом с Бузуком на крыльце, Жила обернулся к пареньку:

— Не слышал?

— Не слышал, — подтвердил Сява.

— А ты, Бузук? — спросил Жила.

Тот пожал плечами:

— Нет.

— Да ты что? Это старый анекдот. Мне его рассказывали лет пять назад. — Жила посмотрел на ствол ружья, торчащий из чердачного проёма. — Хрипатый, а ты слышал?

Ствол сместился в сторону. Высунувшись в проём, Хрипатый отрицательно покачал головой.

— Ну вы даёте! — удивился Жила.

— Расскажи ещё, — попросил Сява.

Жила покачался из стороны в сторону, усаживаясь удобнее. Потёр ладони:

— Ну этот вы наверняка слышали. Новичок заходит в камеру. Арестанты играют в домино. Он радостно: «Привет, козлы!» Все накинулись, долго пинали, потом всё-таки объяснили, что так, мол, нельзя, слово оскорбительное. Новичок утёр кровь с подбородка: «Ну так бы сразу и сказали, а то налетели как петухи».

Бузук беззвучно рассмеялся. Хрипатый в знак одобрения хлопнул ладонью по дверце чердака. Сява хохотал подвывая. Даже Хирург улыбался, перекидывая шишку из руки в руку. Лёжа возле куста, Максим наблюдал из-под полуопущенных век за уголовниками. Смысла анекдота он не уловил, но про себя отметил, что сейчас зэки похожи на компанию старых приятелей, решивших провести выходные на лоне природы. Только Шнобель, как побитая собака, выглядывал из-под избы.

Не выпуская братков из поля зрения, Максим слушал тюремные байки и продумывал план побега. Время здесь течёт намного медленнее, чем за оврагом. По примерным подсчётам, тут проходит час, а там всего лишь шесть или семь минут. Но человеческий организм не обманешь, рано или поздно братву сморит сон. Караул будут нести по очереди. Сява самый непоседливый и невнимательный. Если бежать, то в его смену. Но доверят ли ему столь серьёзное дело? Хрипатый занял наблюдательную позицию на чердаке и при необходимости быстро залезет на крышу. Оттуда вряд ли хорошо просматривается лес; обзору мешают кроны деревьев и густая растительность. Но надо учесть, что мгла опустится на землю не скоро и беглеца выдаст колыхание зарослей. Одна надежда, что Хрипатый задремлет. Насколько чутко он спит и как метко стреляет? И главное — где они определят место для ночёвки своему пленнику? В избе или снаружи? Свяжут его или позволят спать вольно? О том, что подведёт колено или помутится сознание, Максим не хотел думать. И убеждал себя, что прилив адреналина придаст ему сил.

— Холодает, — проговорил Жила, поднимаясь с крыльца. Прошёлся туда-сюда, потягиваясь. Увидев стоящего за углом избы Гвоздя, хохотнул. — Ты спишь, что ли? Братцы, он спит! Прикиньте? Стоит с ведром и дрыхнет. — Потряс приятеля за плечо. — Эй! Сонная тетеря, проснись!

Гвоздь вздрогнул и открыл глаза.

— Паршиво выглядишь, — отметил Жила и хотел забрать у него бадью. — Ну ты скажи! Вцепился мёртвой хваткой. Гвоздь! Отдай ведро!

— Отвянь, — огрызнулся тот и выпустил из пальцев дужку.

При виде Гвоздя Шнобель исчез в траве, которая заплела всё свободное пространство под избой. Хрипатый спустился с чердака. Хирург принёс пластмассовый стаканчик. Братва окружила Жилу, а он, приподнимая бадью, пил сам и, посмеиваясь, поил остальных. Решив, что подвернулся удобный случай улизнуть незаметно, Максим сел и, стиснув зубы, приложил ладонь к колену. Задеревенело. Быстро не вскочишь и далеко не убежишь. Зря он лёг. Надо было ходить, разминать ногу.

Когда все напились, Жила поставил бадью на крыльцо, набрал пригоршню воды и плеснул на Гвоздя.

Тот подпрыгнул от неожиданности:

— Совсем сдурел?

— Иди умойся. На тебя смотреть тошно.

Гвоздь и правда выглядел как больной на смертном одре: лицо серое, губы белые, вокруг глаз тёмные круги. Он будто постарел на несколько лет.

— Не смотри, — буркнул Гвоздь и отошёл в сторону.

Жила покосился на Сяву:

— Чего лыбишься, салага?

— Да ничего.

— Иди на водные процедуры.

Сява пристроился на нижней ступени садовой лестницы и обхватил себя за плечи:

— Холодно.

— А ты, Бузук? — спросил Жила.

Бузук закатал по локоть рукава, умылся, смочил волосы. Усевшись на крыльцо, достал пачку сигарет.

Хрипатый скинул с себя куртку, рубаху и майку. Его рельефное тело, покрытое шрамами от ножевых и пулевых ранений, источало необычайную силу.

Жила присвистнул:

— Ни хрена себе! Где тебя так?

Хрипатый наклонился и похлопал ладонью себя по загривку, как бы говоря: «Лей». А Максим не сводил глаз с левой руки Бузука. Чуть выше запястья виднелась чёрная татуировка: единица, обвитая колючей проволокой. Обычная наколка, ничего примечательного. Краска потускнела, рисунок — явно давнишний — немного расплылся. У Максима появилось чувство, что ему показывают нечто запретное, тайное, которое ему предстоит разгадать. Колючая проволока символизирует тюрьму. Это и дураку понятно. А единица? Быть может, Бузук занимает высокое положение не только в этой шайке, но и на зоне? Вполне вероятно, что он один из тех, кого преступная братия называет «авторитетом». Номер один.

Бузук поискал взглядом Гвоздя. Тот с отстранённым видом притаптывал траву возле куста, намереваясь сесть или лечь.

— Курнёшь? — спросил Бузук.

Гвоздь ничего не ответил.

Выпустив в небо струю дыма, Бузук отдал сигарету Жиле и одёрнул рукава.

Максим переключил внимание на Хрипатого. Вопрос «метко ли он стреляет?» отпал. Ясно, что немой уголовник не обычный человек. Когда-то усердно тренировался, побывал во многих переделках. Ранения получил не в драках со шпаной. Бывший военный?

Стряхнув капли воды с волос, Хрипатый перекинул одежду через плечо, ногой столкнул Сяву с лестницы и полез на чердак.

— Как себя чувствуешь? — поинтересовался Хирург, усаживаясь рядом с Максимом.

— Терпимо. — Максим кивком указал на Хрипатого. — Кто он?

— Про него разные байки ходят. Одни говорят, что киллер. Другие, что снайпер. Кто-то говорил, что в плену его пытали и он на допросе демонстративно откусил себе язык.

— Ты этому веришь?

Хирург покрутил в руке стаканчик:

— Одна из арестантских заповедей гласит: не верь.

— Понятно. А другие заповеди?

— Не бойся. Не проси.

— Не верь, не бойся, не проси, — повторил Максим шёпотом, наблюдая, как Жила растирает рубашкой своё сухощавое тело, увитое мышцами, как канатами. Теперь стало понятно, почему ему дали такую кличку.

Вдруг Гвоздь схватился за ветки кустарника. Качнулся взад-вперёд и с коротким вскриком рухнул на землю. Ноги-руки скрючились, голова запрокинулась, челюсти судорожно сжались, на шее набухли вены.