Такаббир Кебади – А. З. (страница 44)

С потолка сыпалась соломенная труха. На окне потрескивали доски. Половицы ходили ходуном. Максим закрыл уши ладонями и попятился. Все голоса смешались: «Болт вам в задницу!» — «Сдохните все!» — «Чтоб вас черви съели!» — «Гореть вам в аду!»

Выстрел прозвучал как разорвавшаяся граната. Максим хотел вжаться в стену, но её не оказалось сзади. Пролетев метр или два и даже не пытаясь сохранить равновесие, он врезался в брёвна. Затылок цокнул о дерево, клацнули зубы, из глаз брызнули слёзы. Максим рухнул на бок и обхватил руками больное колено.

Через несколько долгих секунд туман перед глазами рассеялся. Сява таращился из-под стола. Рядом с ним распластался Гвоздь. Бузук прятался за табуретом. Жила сидел на корточках, упираясь ладонями в половицы и пригибая шею. Шнобель вдавил своё щуплое тело в угол.

Максим скользнул взглядом по штанам стоящего рядом Хирурга, поднял голову и уставился на его лицо, открытое, спокойное, без толики испуга. С таким видом встречают смерть люди, которые давно её ждут. Для которых смерть — спасение.

Взирая перед собой, Хирург сказал одними губами:

— Не судьба.

Хрипатый передёрнул затвор, закинул ружьё за спину и вышел из избы.

— Это что было? — произнёс Гвоздь, рассматривая свой разбитый в кровь кулак.

Бузук дрожащей рукой дотянулся до оброненной кем-то сигареты, сделал несколько коротких затяжек:

— Этот день когда-нибудь кончится?

Жила выпрямился:

— Что за хрень тут творится?

На трясущихся ногах приблизился к бадье. Хотел её поднять, но она выскальзывала из ладоней. Наконец ему удалось набрать в рот воды. Жила тут же начал отплёвываться. Прижал руку к животу и выскочил на крыльцо. По издаваемым звукам стало понятно, что его стошнило.

Сява вылез из-под стола, заглянул в ведро:

— Едрическая сила! Вода как из болота. Зелёная, и в ней что-то плавает.

Гвоздь подхватил бадью:

— Пойду свежей наберу. Язык к нёбу прилип. — И удалился.

— Надо воздуха дыхнуть, — проговорил Бузук и неровной походкой направился к выходу.

Сява метнулся за ним:

— Курнуть оставь.

Максим встал на ноги. Не успел сделать и трёх шагов к Шнобелю, чтобы помочь ему подняться, как Хирург предостерёг:

— Не трогай его.

— Он заразный?

— Опущенный.

Максим оглянулся:

— В смысле?

— Как бы тебе объяснить? Тюремный педик. Таких бьют только ногами и трогают только членом. И к вещам опущенного нельзя прикасаться. Вот валяется стаканчик, пусть валяется.

— Мы не в тюрьме. А я не заключённый, чтобы следовать вашим правилам.

— В стае волков вой по-волчьи, иначе не выживешь.

Максим сел на табурет. Наблюдая, как Шнобель выползает на крыльцо, провёл ладонью по губам.

— Жалко? — спросил Хирург и тоже расположился за столом.

— Не знаю… Но так нельзя.

— Легко быть правильным, пока тебя не касается. А если бы он изнасиловал и убил твоего ребёнка? Как бы ты запел?

Максим сложил руки на шершавых досках, уронил голову на грудь:

— Откуда вы сбежали?

— Поезд сошёл с рельсов. Длинный состав, гружённый лесом. И вот эта махина пошла под откос. Настоящее месиво: машины, люди, платформы, брёвна.

— Вы ехали в вагоне?

— В автозаке. Нас везли на железнодорожную станцию. Там мы должны были погрузиться в вагонзак и пойти по этапу. На новое место отбывания заключения. Я толком не понял, что произошло. Рядом что-то рвануло. Думаю, бензовоз. Автозак начал дёргаться. Хотел выехать из колонны или что-то типа того. Потом свисток поезда. Скрежет. Автозак пошёл юзом. Его чем-то зацепило и поволокло. Братва как заорёт! Конвой открыл камеры. Нас тридцать два человека, а конвоиров четверо. Я вылез одним из первых. Впереди огонь до неба, сзади автобусы, фуры, грузовики. Люди кричат. Потом звук, словно лопнули стальные канаты. Покатились брёвна. Я побежал. Сначала просто бежал. Думал, пережду на безопасном расстоянии и вернусь. Потом встретил этих.

— Говоришь, тридцать два человека? И все сбежали?

— Не знаю. Думаю, из автозака выбрались не все. Его брёвнами завалило.

Максим покивал. Ну конечно! Это тот самый состав, из-за которого ему, Олегу и Андрею пришлось добираться до заповедника другой дорогой. Максим не дошёл до железнодорожного переезда, где произошло крушение: полицейские оцепили всю территорию. Потому он понятия не имел о масштабах катастрофы. Но если всё, что рассказал Хирург, — правда, то Олег вряд ли сумеет дозвониться до командира поисково-спасательного отряда: все спасатели, и не только местные, разбирают завалы. И полиция вся там. Знать бы, сколько сейчас времени.

Максим уцепился за ремень рюкзака, придвинул к себе. Запустил пальцы в боковой карман. Чехла для солнцезащитных очков, в котором лежали часы, в нём не оказалось.

— Этого лучше не делать, — предупредил Хирург.

— Почему? Это мой рюкзак.

— Уже нет.

— Бред какой-то.

— Хирург! — донёсся снаружи голос Бузука. — Тащи сюда свою задницу! И дружка тащи.

— Идём! — крикнул он. Встал из-за стола и с сочувствием посмотрел на Максима. — Не знаю, что ты задумал, но мой совет: держись Бузука. Ты нужен только ему.

~ 20 ~

Оранжевый шнур несколькими кольцами обвивал поворотное бревно для подъёма ведра. Один конец верёвки петлями устилал землю возле сруба. Другой конец, более короткий и натянутый как струна, скрывался в непроницаемой темноте колодца. Изрыгая проклятия, Гвоздь дёргал изогнутую рукоятку ворота, но она не двигалась с места. Заклинило намертво.

Плюнув с досадой, Гвоздь налёг грудью на край колодца и потянул верёвку вверх, перебирая её руками. Бадья казалась свинцовой, а не деревянной, хотя воды в ней помещалось едва ли больше двадцати литров. Туго сплетённые капроновые нити впивались в ладони, грозя вспороть кожу. По лицу и спине струился пот. Напряжённые мышцы горели огнём.

Кряхтя и облизывая раны на губах, Гвоздь всматривался в черноту узкой шахты, с жадностью вдыхал запах влажной древесины. И вдруг понял, что сумрачная глубина всасывает его, заставляет свешиваться с бортика всё ниже и ниже. Он наваливался на край колодца уже не грудью, а животом. Ещё секунда, и ноги оторвутся от земли.

По телу пробежала холодная дрожь. Заныли ступни. Гвоздь рывком подался назад, упёрся коленями в брёвна и что есть силы заработал руками. Наконец, расплёскивая воду, поставил бадью на угол сруба и, боясь упасть, вцепился в поржавевшую ручку ворота.

Перед глазами плыли круги. Сердце судорожно долбилось в рёбра. В голове мельтешили обрывки мыслей. Всему виной нервы, усталость, неистребимое чувство голода и недавний приступ внезапной злости. Всё это вкупе истощило его физически и морально.

Гвоздь потёр стёсанные косточки пальцев. И чего он разъярился? Почему стал орать как психопат и бить кулаком о стол? За семь лет столько думано-передумано, столько проклятий брошено в адрес тех, кто пустил его жизнь под откос, что в конце концов запас ругательств иссяк, а душевная рана зарубцевалась и больше не тревожила. А тут ни с того ни с сего проснулась память, и замелькали перед внутренним взором друг и жена, приторно лживый адвокат, прокурор и судья, мать с отцом, которые заявили, что отныне у них нет сына… Если бы он знал, что его обвинят в особой жестокости и впаяют ему максимальный срок, то не сдерживал бы себя, наказывая жену-шлюху и друга-предателя. Они легко отделались — сдохли слишком быстро. И прокурор тварь… Посидел бы он хотя бы денёк в местах не столь отдалённых, понял бы, что значит — жестокость. Но нет, он сидит в мягком кресле, ездит на дорогом авто, живёт в шикарной квартире, просаживает бабки в престижных ресторанах. Что он знает о жестокости? Слова Бузука «и вот такие судят нас…» пробудили в Гвозде ненависть к недочеловекам, потому он и сорвался, как пёс с цепи.

Гвоздь выудил из кармана пластиковую упаковку «Димедрола», выколупал непослушными пальцами пять таблеток и отправил в рот. Повернувшись спиной к избе, запустил руку под куртку и вытащил из-за пояса штанов фляжку. Её он взял тайком, когда складывал провизию в рюкзак. Никто не уследил. Даже всевидящий Бузук проворонил. Обычной ловкости рук Гвоздь научился на зоне и теперь гордился своим мастерством. Так же скрытно он засунет фляжку во внутреннее отделение рюкзака, а чтобы сделать это быстро, он не до конца затянул ремни и оставил «окошко» в замке-молнии.

Глотнув коньяка, Гвоздь посмотрел по сторонам. Весь вечер его не отпускало чувство, что лес ненастоящий — он напоминал декорацию к фильму, снятому по нуар-роману. Будто чья-то виртуозная рука специально сотворила атмосферу отчаяния, разочарования и недоверия. Живая природа не может быть такой тоскливой и в то же время устрашающей — даже лютой зимой, даже в пасмурные дни.

Бледные краски, неподвижная растительность, гробовая тишина. Воздух как пласт слюды — слоистый и полупрозрачный. В нескольких шагах от колодца изба; контуры размыты. Из пробоины между досками на окне не доносилось ни звука. Братва там — в избе или перед ней, — но их не слышно. Над дощатой крышей, в мутной вышине, виднелось кольцо из чёрной дымки. Оно словно приклеилось к небу.

Гвоздь смотрел на окружность, пока в глазах не появилась резь. Вытер выступившие слёзы и хотел отвязать бадью, но её не оказалось на углу сруба. Натянутый шнур спущен в колодец.

У Гвоздя отвисла челюсть. Он сбросил ведро в шахту и не заметил? Или забыл? Наверное, начало действовать лекарство. Однако эффект получился совершенно иным, не таким, как раньше, когда Гвоздь запивал «колёса» самопальной водкой; то и другое он покупал у вертухая. Похоже, коньяк иначе влияет на процесс. Или всё дело в пустом желудке? Желая удостовериться, тот ли препарат он принял и не ошибся ли в дозировке, Гвоздь полез в карман и уставился на блистер. «Димедрол». Все таблетки в своих гнёздах… Рассудок нашёл объяснение: из-за усталости обострилась рассеянность.