Таисия Зарецкая – Пансионат "Белая сирень" (страница 7)

— А память?

— Память я романтизировал в молодости, — сказал он неожиданно тихо. — Потом понял, что большинство людей хотят помнить только то, что позволяет им оставаться собой.

Эта фраза, произнесённая почти без защиты, на мгновение изменила атмосферу разговора. В ней было нечто личное, и Софья ощутила, что за отточенной административной поверхностью Верещагина есть своя закрытая история, возможно, не менее тёмная, чем истории его постояльцев. Он тут же отвёл взгляд к бумагам, лежавшим на столе, и вернул себе прежний тон.

— Ваша комната готова. Номер двенадцать, второй этаж, восточное крыло. Ужин в семь. До ужина я попрошу старшую сестру показать Вам основные помещения.

— Старшую сестру?

— Анфису Лукиничну Рогову. Она работает здесь почти с момента открытия пансионата. Формально она уже на пенсии, но продолжает помогать нам, скорее по привычке, чем по необходимости.

— Сестра милосердия?

— В прошлом. Сейчас такого названия уже почти не употребляют, но к ней оно почему-то подходит.

Он нажал кнопку на внутреннем телефоне и попросил пригласить Анфису Лукиничну. Пока они ждали, Софья снова посмотрела в окно. С высоты кабинета парк казался не таким ухоженным, как с подъездной аллеи. Там, за белой беседкой и ровными дорожками, начинались заросли старой сирени, тёмные, спутанные, местами провалившиеся под снегом, и дальше, почти у самой ограды, виднелось боковое крыло дома, закрытое строительной сеткой. На одном из окон западной части не было шторы, и за мутным стеклом Софье на мгновение показалось движение: будто кто-то прошёл внутри, медленно, близко к окну, но не настолько близко, чтобы можно было различить лицо.

— Вы сказали, что там аварийное состояние, — произнесла она, не оборачиваясь.

— Да.

— Но свет включён.

Верещагин подошёл к окну, встал рядом, посмотрел туда же.

— Охрана. Иногда они проверяют периметр изнутри.

— В аварийном крыле?

— Софья Андреевна, Вы ещё не успели снять пальто после дороги, а уже пытаетесь поймать меня на противоречиях.

— Это профессиональная деформация.

— Надеюсь, она не помешает Вам видеть людей, а не только подозрения.

Она повернулась к нему, и на этот раз он не улыбался. В его лице появилась тень усталости, может быть, даже просьбы, но настолько глубоко спрятанной, что Софья не решилась бы назвать её вслух. В этот момент в дверь постучали.

— Войдите, — сказал Верещагин.

Дверь открылась, и на пороге появилась пожилая женщина в тёмном платье и белом переднике, который выглядел не частью современной униформы, а пережитком другого времени. Она была невысокая, очень прямая, с сухим лицом, тонкими губами и серыми глазами, в которых было то редкое качество, которое Софья всегда замечала у людей, много лет ухаживавших за больными: не сентиментальность, не мягкость, а выносливое, трезвое сострадание, давно утратившее иллюзии, но не превратившееся в равнодушие. Волосы Анфисы Лукиничны были убраны под белую косынку, руки, сложенные перед собой, казались маленькими и сильными, с выступающими венами и аккуратно подстриженными ногтями.

— Константин Львович, — сказала она, входя. Голос у неё был негромкий, хрипловатый, будто слова она выпускала неохотно и только по необходимости.

— Анфиса Лукинична, это Софья Андреевна Горчакова, психолог, о котором я говорил. Пожалуйста, проводите её в комнату, покажите основные помещения и познакомьте с распорядком.

Старшая сестра посмотрела на Софью. Не поздоровалась сразу, не улыбнулась, не проявила удивления. Просто посмотрела, и в этом взгляде было такое пристальное, почти болезненное узнавание, что Софья почувствовала, как внутри неё слабо, но отчётливо напряглось что-то, не имеющее отношения к профессиональному интересу.

— Горчакова, — повторила Анфиса Лукинична.

— Да.

— По отцу?

Софья не ожидала вопроса и ответила не сразу.

— Да. А что?

Анфиса Лукинична перевела взгляд на Верещагина. Тот оставался неподвижным, но в воздухе между ними возникла короткая, почти незаметная связь, как между людьми, которые давно умеют обмениваться предупреждениями без слов.

— Ничего, — сказала она наконец. — Просто фамилия знакомая.

— Вы знали кого-то из Горчаковых?

— В старом доме все фамилии когда-нибудь становятся знакомыми.

Эта фраза могла бы принадлежать Верещагину, но в устах Анфисы Лукиничны прозвучала иначе: не изящно, не уклончиво, а тяжело, как вещь, которую не выбирают, а несут. Она подошла к Софье и протянула руку за сумкой.

— Пойдёмте. Комната у Вас хорошая, окна на сад. Только на ночь занавески закрывайте.

— Почему?

Анфиса Лукинична чуть прищурилась.

— Зимой стекло холодное. Тянет.

Она взяла сумку, хотя Софья не успела согласиться, и направилась к двери. Верещагин проводил их до порога, но задержал Софью на мгновение.

— Отдохните после дороги. Не начинайте работу слишком быстро.

— Вы уже второй раз советуете мне не торопиться.

— Потому что в этом доме торопятся только те, кто хочет быстрее уйти.

— А получается?

Он посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом.

— Не всегда.

Коридор за дверью казался уже другим, чем несколько минут назад. Возможно, дело было в том, что дневной свет начал тускнеть, и лампы вдоль стен зажглись мягким жёлтым светом, под которым лица на старых фотографиях становились более живыми, а тени в углах — гуще. Анфиса Лукинична шла впереди быстро, несмотря на возраст, и Софья заметила, что она почти не смотрит по сторонам, как человек, выучивший каждый изгиб дома до такой степени, что мог бы пройти по нему с закрытыми глазами. Они миновали лестницу, где недавно стояла Элеонора Платоновна, прошли мимо малой гостиной, откуда доносились звуки пианино и чей-то старческий смех, затем свернули в боковой коридор с окнами на парк.

— Вы давно здесь работаете? — спросила Софья.

— Давно.

— С открытия пансионата?

— И до открытия тоже.

Софья замедлила шаг.

— То есть Вы знали усадьбу раньше?

— Я много чего знала раньше.

— Анфиса Лукинична, мне придётся задавать вопросы.

— Вам за это платят.

— Не только за это.

Пожилая женщина остановилась и повернулась к ней. Вблизи её лицо казалось ещё суше, чем издалека, но глаза были ясными, внимательными, и в них не было ни деменции, ни старческой рассеянности, ни готовности подчиняться директорским формулировкам. Это был взгляд человека, который видел слишком много чужой слабости, чтобы бояться чужой настойчивости.

— Вам написали письмо? — спросила она тихо.

Софья не ответила сразу.

— Почему Вы спрашиваете?

— Потому что иначе Вы бы не приехали.

— Вы знаете, кто его написал?

Анфиса Лукинична медленно перевела взгляд на окно. За стеклом темнел сад, и ветки сирени лежали на снегу, как спутанные волосы.

— В этом доме письма иногда приходят позже, чем надо.

— Это не ответ.