Таисия Зарецкая – Пансионат "Белая сирень" (страница 6)

— Кто составлял этот список?

— Медицинский совет.

— В пансионате есть медицинский совет?

— Разумеется. Мы не богадельня с красивым фасадом, хотя некоторые предпочли бы видеть в нас именно это. У нас работают врачи, нейропсихолог, психиатр на внешнем сопровождении, реабилитологи, сиделки, и все назначения проходят контроль.

Он говорил уверенно, почти безупречно, но Софья давно знала: чем лучше выстроена официальная версия, тем важнее смотреть не туда, где она крепкая, а туда, где она слишком гладкая. Хорошая правда обычно имеет неровности, потому что жизнь не подчиняется отчётной форме. Ложь, сделанная профессионально, часто бывает ровной, как отполированный мрамор, и именно по этой ровности на ней можно поскользнуться.

— Тогда начнём с фактов, — сказала она. — Сколько смертей вызвали тревогу?

— За последние три месяца умерли четверо постояльцев.

— Для учреждения такого профиля это много?

— Не аномально. У всех были серьёзные возрастные заболевания.

— И все четверо перед смертью произносили одну и ту же фразу?

На лице Верещагина не дрогнул ни один мускул, но взгляд стал чуть более неподвижным.

— По словам персонала и двух родственников, да, похожая фраза звучала.

— Не похожая, а одна и та же?

— Формулировки могли различаться.

— Константин Львович, я не следователь и не журналист. Если Вы хотите моей помощи, мне придётся слышать не сглаженную версию, а точную.

Он посмотрел на неё с тем выражением, с каким взрослый человек смотрит на другого взрослого, внезапно отказавшегося участвовать в принятой игре. Несколько секунд они молчали, и Софья слышала за окном приглушённый скрип ветвей под снегом, а ещё дальше, из глубины дома, равномерный звук шагов, очень медленных, будто кто-то шёл по коридору с трудом, но настойчиво, отмеряя пространство не ногами, а памятью.

— Да, — сказал Верещагин наконец. — Фраза была почти одинаковой. «Она снова пришла за своими детьми». Иногда «вернулась», иногда «пришла», но смысл сохранялся.

— Кто первая её произнесла?

— Вера Никитична Оболенская. Восемьдесят девять лет. Сердечная недостаточность, деменция смешанного типа, тяжёлое течение. Она умерла во сне, без признаков насилия или distress-синдрома.

— Вы сейчас говорите медицинским отчётом.

— Потому что это медицинский случай.

— Тогда почему Вы сказали по телефону, что прошлое иногда действительно требует свидетеля?

Эта фраза впервые заставила его отвести взгляд. Он посмотрел в окно, где за стеклом стояли старые липы, покрытые инеем, и дальняя линия парка растворялась в сером воздухе.

— Потому что я достаточно долго работаю с пожилыми людьми, чтобы понимать: иногда перед смертью человек говорит не о том, что видит вокруг, а о том, что носил внутри десятилетиями. Это не мистика, Софья Андреевна. Это физиология, психика, распад защитных механизмов, иногда — возвращение вытесненного материала. Мне не нужно объяснять Вам Вашу профессию.

— Не нужно. Но Вы пытаетесь заранее ограничить её рамки.

Он снова посмотрел на неё, и на этот раз в его взгляде мелькнуло что-то почти живое, похожее на раздражение, быстро прикрытое привычной вежливостью.

— Я пытаюсь защитить людей, которые здесь живут. Их возраст, состояние и биографии требуют осторожности.

— Биографии или версии биографий?

В комнате стало тише. Даже часы на каминной полке, до этого едва слышно отсчитывавшие секунды, показались Софье на мгновение остановившимися, хотя, конечно, это было невозможно. Верещагин не ответил сразу, и она поняла, что попала не просто в больное место, а в точку, вокруг которой весь этот дом, возможно, и был выстроен.

— Вы очень быстро делаете выводы, — сказал он.

— Нет. Я задаю вопросы.

— Иногда вопрос уже содержит обвинение.

— Иногда отсутствие ответа подтверждает, что вопрос задан правильно.

Он чуть наклонил голову, признавая удар, но не сдавая позиции, и в этом их разговоре неожиданно возникло что-то похожее на дуэль без повышенных голосов, где каждый выпад был обёрнут в безупречную форму. Софья чувствовала, что Верещагин не глуп, не труслив и не является простым администратором, случайно оказавшимся в центре чужой истории. Он был частью механизма, но пока невозможно было понять, защищает ли он этот механизм, управляет им или сам давно находится внутри него, как человек, привыкший жить в доме, где некоторые двери не открывают не потому, что там пусто, а потому, что оттуда могут позвать по имени.

— Я дам Вам доступ к медицинским картам тех постояльцев, с которыми Вы будете работать, — сказал он после паузы. — Разумеется, в рамках согласия родственников и законных представителей. Сегодня вечером Вы познакомитесь с частью жильцов в общей гостиной, завтра начнёте индивидуальные беседы. В первую очередь я бы рекомендовал Элеонору Платоновну Вяземскую, Аркадия Наумовича Березина-Шестакова и Раису Глебовну Чегодаеву. Валериан Семёнович Сухово-Кобылин, скорее всего, откажется разговаривать, но это не должно Вас удивлять. Он всегда считал психологию формой мягкого допроса.

— А Николай Александрович?

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро.

Софья откинулась на спинку кресла, впервые позволив себе открыто задержать на нём взгляд.

— Почему?

— Он не является участником этой ситуации.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— У человека нет документов, он содержится в закрытом пансионате, на прогулки его почти не выводят, водитель говорит, что он боится сада, и при этом Вы утверждаете, что он не имеет отношения к происходящему.

На лице Верещагина снова появилась улыбка, но теперь в ней не было даже попытки тепла.

— Павел слишком много говорит с гостями.

— Он сказал меньше, чем Вы сейчас своим «нет».

— Софья Андреевна, — голос директора стал мягче, но в этой мягкости появилось железо, — Николай Александрович находится под медицинским наблюдением. Его состояние нестабильно, контакты с новыми людьми могут спровоцировать ухудшение. В Ваших профессиональных интересах, как и в человеческих, не причинять вред пациенту.

— Очень удобная формулировка.

— Очень необходимая, если речь идёт о человеке, который не может защитить себя от чужого любопытства.

Софья могла возразить, но не стала. В его словах было достаточно правды, чтобы спор выглядел неэтичным, и достаточно запрета, чтобы этот запрет сам стал важной уликой. Она отметила про себя: Николай Александрович — закрытая зона, возможно, ключевая. Но открывать закрытые зоны слишком рано было ошибкой; любой дом, как и любой человек, сопротивлялся грубому вторжению и охотнее выдавал тайны тому, кто умел делать вид, что интересуется другим.

— Хорошо, — сказала она. — Я начну с тех, кого Вы назвали.

Верещагин чуть заметно расслабился, но Софья видела: он не поверил её уступке. И правильно сделал.

— Есть ещё одно условие, — продолжил он. — Западное крыло закрыто для посещения. Там идут реставрационные работы, часть перекрытий признана аварийной, и я не хочу, чтобы Вы подвергали себя риску.

— А постояльцы туда не ходят?

— Нет.

— Персонал?

— Только технические специалисты.

— Смерти происходили в жилом крыле?

— Да.

— Тогда почему Вы заранее говорите мне о западном?

На этот раз Верещагин позволил себе усталую усмешку, и в ней вдруг проступил человек, которому, возможно, надоело объяснять очевидное тем, кто всё равно услышит скрытый смысл.

— Потому что все гости, услышав слово «запрещено», начинают интересоваться именно тем местом, куда их не пускают. Я предпочитаю предупреждать заранее.

— Вы хорошо знаете людей.

— Достаточно, чтобы не романтизировать их любопытство.