Тахира Мафи – Наблюдай за мной (страница 26)

— Розабелла, — говорит он. Впервые он улыбается. — Да ладно. Клянусь, это не яд.

— Я не понимаю, — шепчу я.

— Ты можешь приподняться ещё немного?

— Зачем?

— Тебе нужно поесть, — говорит он. — Я принёс тебе еду.

— Нет. — Я говорю это как вопрос.

— Да, — говорит он настойчиво. — Давай. Приподнимись немного, но не двигайся слишком быстро.

— Я не понимаю, — снова говорю я.

— Что ты не понимаешь?

— Почему ты добр ко мне?

Он ставит стакан с водой на поднос передо мной, затем откидывается на сиденье, улыбка исчезает. Вообще-то, его лицо полностью отключается, и это беспокоит меня больше, чем предложение еды. Я сажусь, не думая, словно это действие вернёт улыбку на его лицо.

Улыбка не возвращается.

— Я не добр к тебе, — говорит он. — Это называется быть обычным человеком. Я не собираюсь позволять тебе голодать.

Я сглатываю, удивляясь, обнаружив, что моё горло не сухое. Боль пронизывает всё моё тело, голод скребёт изнутри. Я смотрю на стол с едой, позволяя себе впервые поверить, что это действительно происходит. Я качаю головой. Я даже не знаю, с чего начать.

— Ты, кстати, так и не ответила на мой вопрос, — говорит Джеймс. Я смотрю на него при внезапной смене тона. Его плечи кажутся более напряжёнными, глаза напряжённее. — Как давно ты ела нормальную еду?

Моё сердце бешено колотится в груди от этого вопроса, и когда монитор отражает это изменение, Джеймс смотрит на аппарат, и я паникую. Я заставляю себя погрузиться в ничто, отключая тело от разума, раздавливая то, что от меня осталось, в пыль. Мне нужно взять себя в руки и оставаться такой. Я не могу позволить себе больше промахов.

Когда мой пульс замедляется, я смотрю на него и говорю: — Три дня.

— Три дня, — повторяет он.

Я киваю, словно это нормально. — Я не ела три дня.

Его лицо стало холодным. Его голос жёсткий. — А что ты ела три дня назад?

Грибы. — Я не понимаю, почему это имеет значение.

— Послушай, ты просто выпьешь воду, пожалуйста? — резко говорит он, его самообладание ломается.

Его гнев удивляет меня.

Я смотрю на него, затем по комнате, мои глаза скользят по всему в ярком, стерильном пространстве. Я обдумываю ситуацию. Это явно переоборудованная под больничную койку камера содержания. Огромная, безликая картина летнего поля занимает большую часть одной стены, за которой, вероятно, находится какая-то наблюдательная палуба. Я не сомневаюсь, что за мной сейчас наблюдает множество людей. Я не знаю, сколько времени я здесь, но физическое восстановление Джеймса указывает на промежуток времени, достаточный для выздоровления и сотрудничества. У него были часы, чтобы принять душ, поесть, поспать, восстановить здоровый румянец на коже. Это означает, что у него было время собраться с чиновниками, а значит, они знают то, что знает он. Он не пришёл навестить меня без разрешения; он вошёл сюда с планом.

Эта еда — не милосердие, понимаю я с некоторым облегчением.

Это тест.

Я говорю себе: нормальный голодный человек без скрытых мотивов не будет бояться есть свободно предложенную еду.

Я протягиваю дрожащей рукой к стакану с водой, слегка проливая, когда подношу его к губам. Я делаю глоток и закрываю глаза, смакуя его. Вода комнатной температуры, её легко пить, она мягко действует на горло, но меня удивляет осознание, что на самом деле я не испытываю жажды. Я смотрю на древние капельницы, и ответ очевиден: они вводили мне жидкости внутривенно. Вот почему я чувствую себя лучше. Яснее. Легче.

Я ставлю стакан.

Джеймс подвигает мне тарелку с курицей, мясо уже нарезано на кусочки, как для ребёнка. Вид этого делает со мной что-то, грозит утопить.

— Наверное, уже холодная, — говорит он, извиняясь.

Как будто мне не всё равно. Я смотрю на него, пытаясь сохранить пульс ровным. — Ты просто будешь смотреть, как я ем?

— Да.

Это вид пытки, которую я не предвидела. Всё в этот момент кажется заряженным и странным, и страх сжимается в животе. Мой голод — это то, что я могу контролировать, только когда я голодаю. Иногда голод — это милосердие, вычищая мои внутренности настолько полностью, что мне легче отключиться, оставаться пустой. У меня остались лишь бледные воспоминания о сытости. Я не знаю, что моё тело сделает, когда я его накормлю, и эта неизвестность пугает меня.

Я с трепетом беру вилку, осознавая множество глаз, которые должны наблюдать за этим моментом. Моя рука дрожит лишь слегка, и я скрываю это, насаживая мясо более сильно, чем хотелось бы, затем с колебанием поднося его к губам. У меня автоматически текут слюнки, пикантные запахи жира и соли вызывают у меня тоску и вину.

Роза, какое на вкус мясо?

Мои веки трепещут. Грудь сжимается.

Роза, у нас будет пир. Ты сядешь тут, а я здесь, и мы представим, что моя простыня — скатерть, хорошо?

Хорошо, — сказала я, занимая своё место. — Что в меню?

Шеф-повар приготовил нам жареную курицу! Тебе нравится курица, Роза? Я видела картинку в книжке —

Мой желудок взбалтывается от ненависти к себе. Кипит от нужды и отвращения. Моя рука снова дрожит.

Роза, это личное, — сказала она, хмурясь, когда я разглаживала смятый клочок бумаги. Я нашла его, снимая её простыни. Это был список, и я прочитала заголовок и первые два пункта, прежде чем вернуть его ей, сердце колотится.

Вещи, которые я однажды съем, было написано.

цыплёнок

конфеты

Я заставляю себя смотреть на насаженную на вилку курицу, заставляю себя разомкнуть губы. Я вдыхаю через рот и боюсь, что меня сейчас вырвет. Я чувствую, как мой желудок переворачивается, и борюсь с этим позывом, моя грудь слегка вздымается.

— Розабелла? — говорит он.

Я поднимаю взгляд, в ужасе понимая, что мои глаза наполняются слезами.

Нет.

Я мертва внутри. Я была мертва внутри годами.

— Эй —

Умри, — говорю я себе.

Умри.

Я засовываю кусок курицы в рот, заставляю себя прожевать его, заставляю себя почувствовать вкус.

Какая она, Роза? Очень вкусная?

Я слышу мониторы издалека, машины кричат, словно сквозь слои тумана. Мясо кажется странным во рту. Чужеродным. Мягким. Я понимаю, что это настоящая курица. Настоящее мясо животного, не выращенное в лаборатории. У него текстура, которую я не испытывала с детства. Мои зубы кажутся мне новыми, острыми. Вкусы слишком яркие, слишком сильные. Меня тошнит, я прикрываю рот рукой. Заставляю себя проглотить. Насаживаю следующий кусок.

— Эй, — снова говорит он, теперь в его голосе звучит нотка паники, — тебе не обязательно есть её — я просто подумал —

Думаешь, мы когда-нибудь попробуем настоящее мясо, Роза?

Мне нравится хлеб, который они дают, и я не против каши, правда, но помнишь, они один раз дали нам яйца, а они от курицы, и один раз дали молоко, а оно от коровы, так что может —

Я запихиваю следующий кусок в рот, превозмогая тошноту. Моя челюсть уже устала, повторяющееся движение роботичное. Моя кожа нагревается и охлаждается, руки влажные. На лбу выступила лёгкая испарина. Боль выворачивает живот, когда я глотаю.

Я насаживаю ещё один кусок курицы.

— Хватит, — говорит он, вырывая вилку из моей руки. Теперь он звучит иначе. Испуганно. — Тебе не нужно есть её. Прости —

— Я съем её, — говорю я. Мои глаза горячие. Мокрые. Я тянусь к курице голыми руками, засовывая ещё один кусок в рот. — Я съем её.

— Розабелла, хватит —

Он хватает мои грязные руки, заставляет меня посмотреть на него. Решимость дрожит внутри меня, поднимаясь в горло. Моё лицо влажное. Моё сердце бьётся вне груди.