Тахира Мафи – Наблюдай за мной (страница 25)

— Тогда почему они морили её голодом? Почему они причинили вред её сестре?

— Джеймс. Ты уже это знаешь.

— Да, — говорю я, скрещивая руки. Затем, цитируя Уорнера: «За редкими исключениями, на Восстановление в целом можно положиться в том, что они контролируют людей с помощью принуждения, шантажа или пыток. Иногда всех трёх». Но разве это не доказывает мою точку зрения? Её пытают. Вероятно, шантажируют.

— Её ситуация не является необычной и никоим образом не доказывает, что она испытывает симпатию к тебе или нашему делу, — говорит Уорнер. — На самом деле, если девушка любит свою сестру, как ты, кажется, веришь, это только ухудшает ситуацию.

Я поднимаю брови. — Как это ухудшает?

— Ей есть что терять, — говорит он, подходя к окну. — И она уже доказала, что готова убить тебя ради достижения своих целей.

Я выдыхаю, удивлённый тяжестью этого удара. Я даже не осознавал, насколько высоки были мои надежды, пока они не рухнули. Это, честно говоря, немного смущает.

— Да, — тихо говорю я. — Ты прав. Конечно, ты прав. Я не знаю, что я —

Тогда что-то щёлкает у меня в голове.

Мои глаза расширяются в чём-то, близком к ужасу. — Святое дерьмо, — выдыхаю я. — Ты привёл меня сюда, чтобы убить её?

Уорнер мгновенно выглядит омерзительным. — Десять лет жизни со мной — обучения у меня — а ты всё ещё снова и снова прибегаешь к ругани. Я виню Кента. Он воспитал тебя так, чтобы ты думал, что говорить как преступник — это нормально.

— И Кенджи, — указываю я. — Кенджи вдохновляет меня ежедневно.

Челюсть Уорнера напрягается. — Тебе не нужно убивать её сегодня, — говорит он, отвечая на мой вопрос. — Сегодня я хочу, чтобы ты вошёл туда и поговорил с ней. Я хотел бы понаблюдать за вашим взаимодействием.

— Эм. — Я смеюсь, но получается сдавленно. — Почему?

— Они используют тебя, Джеймс, — говорит он, полностью поворачиваясь ко мне. — Они уже использовали тебя. Она уже манипулировала тобой настолько бесшовно, что ты не видишь ниточек. Ты был достаточно наивен, чтобы привести её сюда, и теперь нам приходится управлять ситуацией. Переписать правила в нашу пользу.

— Ты действительно думаешь, что всё так плохо?

— Да.

Я выдыхаю. — Ладно. Так ты не хочешь, чтобы я её допрашивал? Ты просто хочешь, чтобы я поговорил с ней?

— Она ожидает допроса, — говорит Уорнер. — Она ожидает, что с ней будут обращаться как с преступницей, что она будет в обороне. — Он начинает медленно расхаживать. — Если она наёмница Восстановления, её порог страдания будет высок. Она, вероятно, подвергалась невыразимой жестокости, подобной которой мы никогда не применяли бы в наших собственных процедурах. Какие бы трудности она ни испытывала у нас под стражей, для неё это будет ничто. Даже легко.

— Чего она не ожидает, — говорит он, рассеянно вращая обручальное кольцо на пальце, — так это того, что с ней будут обращаться с каким-либо добром. Она не ожидает, что кто-то позаботится о её благополучии. Она не ожидает, что с ней будут обращаться по-человечески.

— По-человечески? — говорю я с улыбкой. — Ты сейчас звучишь как Джульетта.

Он останавливается, глядя в окно. — Я знаю, что ты сказал это как оскорбление, так что считай себя удачливым, что ты мне нравишься настолько, чтобы я не убил тебя за неуважение к моей жене.

Это заставляет меня громко рассмеяться.

Уорнер задерживает на мне взгляд на удар сердца, в его глазах приглушённый юмор. Иногда мне кажется, что Уорнер тайно любит, что я рядом, потому что хотя я, наверное, бешу его до чертиков, я единственный, кто его не боится. Что бы он ни говорил, я знаю, что он никогда не причинит мне вреда. Он мой старший брат, и я искренне люблю этого парня.

Лицо Уорнера меняется, когда я думаю об этом, эмоция мелькает на его чертах, прежде чем он отворачивается.

— Я часто пытаюсь думать так, как думает Джульетта, — тихо говорит он. — У неё более вдумчивый, целостный взгляд на мир, чем у меня. И сейчас я взвешиваю свои варианты. Мы не можем действовать без чётко определённого плана. И прежде чем я решу, какой курс действий лучший, я хотел бы знать, каким преимуществом ты обладаешь над ней.

— С чего ты взял, что у меня есть какое-либо преимущество над ней?

— Потому что она произносит твоё имя во сне.

Удар удовольствия пронзает меня. Автоматический выброс эндорфинов. — Что? Правда?

— Нет.

— Вау, ладно, иди ты.

Уорнер на самом деле улыбается.

Это одна из его редких улыбок, ямочки появляются и исчезают, только чтобы вскружить тебе голову. Он превращается из убийцы в соседского парня и обратно в убийцу за две секунды. — Посмотри, как ты разочарован, — мягко говорит он. — Как ты обрадовался, когда подумал, что прислужница Восстановления, посланная сюда убить тебя и всю твою семью, видит о тебе непристойные сны.

— Знаешь, — говорю я, скрещивая руки, — я действительно, действительно ненавижу, что ты можешь чувствовать чужие эмоции.

— Не слишком жалей себя. — Выражение лица Уорнера охладевает. — Представь себе управление нескончаемым психическим потоком каждого человека, с которым я сталкиваюсь. Ты понятия не имеешь, какой эмоциональный мусор мне приходится просеивать каждый день. Иногда я не слышу собственных мыслей. — Он отворачивается. — Жить с тобой, пока ты переживал половое созревание, например, было особым видом ада. Иногда мне кажется, ты всё ещё переживаешь его.

Я хмурюсь. — Мне не нравится слышать, как ты говоришь слово половое созревание. Вообще, я думаю, мне не нужно слышать, как ты произносишь это слово снова —

Уорнер поднимает руку, чтобы заставить меня замолчать, как раз когда веки Розабеллы вздрагивают.

Её руки дёргаются.

Она медленно открывает глаза, щурясь изучая комнату. Я наблюдаю, как она разбирается с дезориентацией, почти садясь в внезапной вспышке паники. Она, кажется, разбирается с вещами поэтапно, в конце концов приходя в себя, осваиваясь в новом окружении. Затем она поворачивает голову, всё ещё мягко моргая, и смотрит прямо на меня.

Я цепенею.

Нет, не прямо на меня. Она смотрит в этом направлении, её затуманенные глаза собираются в фокус, отслеживая линию окна. Пытается разгадать загадку. Даже сейчас, понимаю я, она знает, что за ней наблюдают.

— Не дай себя обмануть, — тихо говорит Уорнер. — Иди туда, будучи настороже.

— Да. — Я делаю вдох. — Да, ладно. — Я колеблюсь, когда мне в голову приходит мысль. — Эй, её уже кормили?

Уорнер переминается с ноги на ногу. — Жидкости вводились внутривенно, но она ещё не ела ничего твёрдого, нет. А что?

— У меня есть идея.

Глава 21

Розабелла

Может, мне это снится.

Проблема в том, что мои глаза открыты. Проблема в том, что ослепительный свет верхнего освещения не романтичен. Проблема в том, что ровный звуковой сигнал медицинских мониторов накручивает во мне напряжение, которое закручивается ещё туже, хотя мои волосы распущены, освобождены от утилитарного узла. Проблема в том, что я не в безопасности, хотя моё тело чувствует себя сильнее, лучше — так, что я не могу определить. Я закрываю глаза, заставляя себя сделать глубокий, ровный вдох, но галлюцинация усиливается, мои чувства атакованы слюнки текущим ароматом мяса, приготовленного на открытом огне; мой желудок сжимается от обещания еды. Медовые ароматы пассерованного лука и чеснока наполняют мою голову. Я чувствую запах мяты и базилика. Лимон. Перец. Сыр.

Бред.

Я открываю глаза.

Я слышу, как моё сердце бьётся в груди; его движения громко отражаются на мониторе — таким, каких я не видела годами. Оборудование в этой комнате старое, за исключением того, что выглядит новым. Мне и в голову не пришло подумать, что у них здесь может не быть тех же технологических достижений. Я хмурюсь. Где?

Не сон.

Я говорю себе, что прибыла в Новую Республику.

Фаза первая завершена.

Я бы с облегчением вздохнула, если бы не могла вспомнить, как приземлилась здесь. Детали, описывающие мой въезд на вражескую территорию, отсутствуют; там, где должны быть воспоминания, только пустота. Я была во власти повстанцев в бессознательном состоянии, и я понятия не имею, как могла себя выдать или что они могли со мной сделать. Я умоляю свой разум использовать рассудок: сохранять спокойствие. Держаться курса. Агенту Восстановления было поручено связаться со мной в течение сорока восьми часов после моего прибытия.

Я понятия не имею, сколько времени я здесь.

Моя первоочередная задача — найти способ выбраться отсюда.

— Эй, — говорит он, протягивая стакан. — Серьёзно, это просто вода.

Я замираю.

Джеймс сидит рядом с моей больничной койкой, волшебным образом целый. Я заметила его раньше, но поскольку я ещё не решила, сплю ли я, я не знала, как его учитывать. Его присутствие настолько яркое, что кажется сновидческим, его энергия занимает большую часть комнаты. В нём есть вес, который мне нравится. Он кажется твёрдым. Непоколебимым. Но без толстого слоя крови и грязи, скрывающего его лицо, на него гораздо труднее смотреть, и мне трудно встретить его изучающий взгляд. Он изучает меня с плоским, слегка любопытным выражением. В остальном он нечитаем.

Не сон.

Он вошёл несколько минут назад, лишь мельком взглянув в мою сторону, катя тележку, заваленную тарелками с едой, подобной которой я не видела годами.

Он всё ещё протягивает стакан с водой, ожидая, когда я его возьму. Его глаза — калейдоскоп синих оттенков; как море, то спокойное, то бурное. Сейчас он нетороплив и расслаблен в своём теле. У меня странная мысль: хотела бы я собрать его спокойствие и накрыться им, спать под ним, словно под одеялом.