Тадеуш Доленга-Мостович – Дневник пани Ганки (страница 38)
– А если портье заметит?
– Сомневаюсь. В больших отелях царит изрядная суматоха. И они доверяют своим постояльцам. Впрочем, ежели вы сделаете это в первые дни пребывания в городе, вас еще будут помнить не слишком хорошо.
– Допустим, мне удастся. И что дальше?
– Героиня, сжимая в дрожащей ладошке добытый ключ, осматривается в коридоре и, подгадав момент, когда ее никто не видит, быстро открывает дверь комнаты грозной вампирши. Там проводит осмотр, находит бесценные документы, затирает за собой следы, запирает дверь, а ключ относит вниз, попросив поменять его на свой собственный. Не откладывая пакует вещи, оплачивает счет и выезжает первым же поездом.
Я покачала головой:
– В вашем пересказе все это выглядит очень легко. Но, например, как вы себе представляете обыск?! У нее ведь наверняка множество вещей, чемоданов, коробок. Чтобы провести тщательный досмотр, нужна не пара минут, а несколько часов.
– А потому не следует осматривать все. Нужно искать лишь там, где документы можно найти.
– То есть – где?
– Вот этого я уже не знаю. Но полагаю, что, когда героиня номер один окажется в комнате героини номер два, инстинкт ей подскажет.
– Как это – «инстинкт»?
– Говоря попросту, вы, пани Ганка, задумаетесь над вопросом: «Где на ее месте спрятала бы эти бумаги я?»
– Вы полагаете, – немного обиделась я, – будто я настолько схожа с другими женщинами, что не сподобилась бы ни на что оригинальное?
– Ох, наоборот. Думаю, вы бы отыскали неимоверно оригинальный тайник, но вы должны принять во внимание, что героиня номер два, желая спрятать настолько важный для нее документ, наверняка максимально напряжет свой интеллект и сообразительность.
– Тогда хорошо. А если его не будет в комоде?
– Значит, поищите его в ванной.
– Ах, верно. Можно же еще за ванной!
– Вот видите. И вам наверняка придет на ум также несколько других мест, которые настолько же хорошо могли бы служить для этой цели.
– А что вы имеете в виду под фразой «затереть за собой следы»?
– Ну, по завершении поисков нужно привести в комнате все в тот вид, в каком она пребывала прежде. Не следует забывать там свои перчатки, сумочки, туфельки, шляпку или же любую другую часть гардероба – все то, что авторы детективов зовут визитками преступника.
– Я ужасно боюсь, что у меня ничего не выйдет. Но я вам страшно, просто безмерно благодарна за ваши слова. Как же хорошо иметь такого друга…
Тут я пропускаю несколько абзацев из дневника. Они несущественны для описания событий или для характеристики автора. Содержат перечисление проявлений ее благодарности, снабженных столь незаслуженными комплиментами в мой адрес, что оставлять их в публикации показалось мне довольно нескромным. Если же речь о воспроизведении нашего разговора в тот момент, то я должен признать за пани Реновицкой исключительную память и почти идеальную точность. Но поскольку
Итак, решено. Я отправляюсь в Крыницу. Еду, как только доктор мне позволит. Тадеуш верно присоветовал мне, чтобы не обращалась к дяде Альбину. Это могло бы лишь усложнить мою ситуацию. Как хорошо быть писателем-романистом! Они устраивают свою жизнь согласно правилам композиции романа, и ничего дурного не может с ними случиться. А если же столкнутся с какой-то неожиданностью, то всегда найдется выход, чтобы ловко закончить дело.
Я пыталась это объяснить той бестолочи. Тото пришел сразу после Мостовича, и лишь теперь я отчетливо поняла, что он не заслуживает и капли моего интереса.
Сказала ему, что сразу после выздоровления отправляюсь в Крыницу, а он даже не удивился, даже не спросил, что случилось. Он до невозможности толстокожий. Принял все это как нечто совершенно естественное.
Тут я снова должен вычеркнуть изрядный фрагмент дневника. На этот раз из-за некоторого – и немалого – числа читателей. Ибо в этом фрагменте пани Реновицкая высказывает множество неблагосклонных замечаний о землячествах и аристократии.
По своему опыту знаю, какой это произвело бы эффект[61]. Говорю здесь о кастовой раздражительности. Впрочем, не только о кастовой, но и о профессиональной.
Сколько бы раз я не выводил в своих романах какого-то отрицательного персонажа, всегда находилась группа возмущенных людей. Из разных концов страны приходили письма, полные недовольства, иронии и саркастических замечаний по поводу того, что я так дурно сужу об окружении лишь в связи с тем, что толком не знаю его. Тем же образом за несколько лет до меня дошла информация, что я не знаю шляхту, селян, дантистов, рабочих, адвокатов, промышленников, парикмахеров, шоферов, инженеров, писателей, железнодорожников, литераторов, владельцев паровых прачечных, мясников, акушерок, журналистов, радиоаматоров, евреев, банкиров, сантехников, актеров, трубочистов, женщин, мужчин и детей. Если до настоящего момента никто не поставил под сомнение мои знания насчет жизни младенцев, то лишь потому, что младенцы не умеют писать писем.
Один знакомый редактор рассказывал, что однажды к нему заявилась целая делегация союза акушерок с пламенным протестом против выведения мною в одном из романов фигуры акушерки, занятой запрещенными операциями. И только тогда я понял, что в Польше отрицательным персонажем может быть лишь неграмотный либо младенец.
Мне трудно избежать убежденности, что эта чувствительность – кастовая или профессиональная – является проявлением немалого комплекса неполноценности, и меня охватывает страх, когда получаю доказательства того, насколько распространенным явлением в Польше остается такого рода комплекс. Уже дошло до того идиотизма, что следует изменять названия определенных профессий. Из многих тысяч домовых охранителей за пару лет не остался и один. Сохранились только смотрители, хотя я никаким разумным доводом не в силах себе объяснить, чем смотритель лучше охранителя. Кажется, единственным охранителем остался нынче лишь Ангел-Хранитель. Но надолго ли?..
Дальше, чтобы успокоить комплекс неполноценности домовых слуг, решили не использовать понятие «служанка» и заменить его названием «помощница по дому». Также вышел из обращения и «лакей». Лакей предпочитает стать «служащим». Что за кадриль кретинизмов!
В этом понуром пейзаже всего печальнее то, что он правдив и с ним приходится считаться. Именно потому я предпочитаю поберечь пани Реновицкую от последствий ее слов, сказанных в адрес шляхты и аристократии. Не хотел бы я, чтобы она получила в прессе и в письмах такое же количество жалоб и протестов, сарказма и проклятий, сколько я после выхода своих «Высоких порогов»[62]. (
Понедельник
Нынче я проснулась в превосходном настроении. От жара ни следа. Я немного похудела, но выглядела при этом привлекательно. Синеватые тени под глазами заметно добавляли моей коже нежности. Не собираюсь хвастаться, но настолько нежной кожи я не видела ни у кого. Мне даже Норблин[63] однажды сказал об этом. А уж он-то в подобных вещах, полагаю, понимает. Придется позировать для него раз-другой, поскольку Тото непременно желает мой портрет. Я уже знаю, во что оденусь. Белая туника ампир и гладкая золотая диадема на голову. Туника, естественно, с разрезом до бедра. Так, чтобы вся нога была видна. Это будет чудесно.
Сегодня я уже поднялась, а послезавтра могу и выйти. В четверг еду в Крыницу. Специально не сказала об этом Яцеку. Не хотела, чтобы он отговаривал или (кто его знает?!) чтобы дал знать ей, что я еду. Мог бы тем самым перечеркнуть все мои планы, столь тщательно обдуманные.
Я еще подумывала, не посвятить ли в них дядю Альбина. Но решила, что лучше не буду. Меня беспокоит лишь одно: то, что дядя так долго не звонил.
Очень интересно складываются мои отношения с Яцеком. Мы ведем себя, будто ничего не произошло. Разговариваем о повседневных делах, видимся за столом, но к его истории не возвращаемся ни словом. Совершенно как если бы между нами на этот счет был некий неписаный уговор.
Насколько я знаю Яцека, он наверняка чувствует себя подавленно. Понятия не имеет, что я о нем думаю и как намереваюсь поступить с ним. Я всегда буду для него загадкой. Впрочем, так и должно быть. Мужчина интересуется женщиной до тех пор, пока не знает ее и пока не уверен, чего может от нее ждать. Правда, и мы, женщины, могли бы сказать о себе то же самое. И тут нет ничего странного. Что может быть скучнее, чем мужчина, о котором знаешь все. Глядя на Тото, я ощущаю желание зевать. Никогда не ошибусь, предполагая, что он скажет либо сделает. С данной точки зрения самые забавные – это всякого рода творцы. Поэты, актеры, музыканты, писатели. Но у них непредсказуемость доходит до чрезмерности.
Говоря о Яцеке, не могу отрицать, что разговор о той скандальной ситуации доставил мне изрядно боли и огорчения, однако сам он – чего уж скрывать – в моих глазах вырос. Естественно, не с точки зрения этики, но в рамках того, что я и назвать-то не в силах.