Тадеуш Доленга-Мостович – Дневник пани Ганки (страница 40)
Я решила остановиться на день в Кракове. Там как раз находится тетя Баворовская, и мне стоит ее посетить. Я не видела ее со времен детства.
Забавно, что называю ее тетей, хотя она на два года младше меня. К счастью, я сама тетей никому не прихожусь. Это страшно старит. Но ведь подобного не избежать. Данка уже сегодня обещает, что у нее будет шестеро детей. Ужасно! Впрочем, от ее пана Станислава вполне можно ожидать такого. Представляю себе его отцом семейства, невыносимо серьезно и патриархально поглаживающего по головкам своих шестерых красотулек. Я убеждена, что и во время ласк они двое станут думать о необходимости естественного прироста в нашей державе, нежели о чем-то ином. Жизнь, по сути, невероятно смешна.
Однако на «четверг» я не попала. Мне чуточку хотелось, но по причине задержки в Кракове у тетки Баворовской имела прекрасное оправдание для себя и Тадеуша. Я выехала дневным поездом, а завтра вечером уже буду в Крынице.
Немею при одной мысли о заданиях, которые мне придется там выполнить. Утрачиваю всю уверенность в себе, когда понимаю, что буду вынуждена встать там лицом к лицу с этой опасной женщиной. Смогу ли оказаться умнее ее? Сумею ли добыть это несчастное свидетельство о браке?
Я не слишком религиозна, и с обрядами у меня не всегда складывается, но в Кракове пожертвую определенную сумму в костеле, чтобы мне все удалось. Всегда лучше – на всякий случай – подстраховаться.
Я часто задумываюсь над проблемой веры. Собственно говоря, не имела бы ничего против, если бы являлась доброй католичкой. Но у меня просто нет на это времени. Молитвы и посещение костела, исповеди и все такое, все то – коль это делать как следует (а я не люблю какой-либо небрежности) – требует ежедневно массу времени. Думаю, Господь Бог в своем безграничном милосердии простит мне это.
Суббота
Я в Крынице. «Патрия» переполнена. Это счастье, что Тото заказал для меня комнату. Увы, апартаменты побольше – заняты. Масса знакомых. Все уверяют, что прекрасно проводят время.
Первым человеком, которого я встретила в холле «Патрии», была… мисс Элизабет Норманн. Она как раз спускалась в ресторан к ужину. Уже успела загореть. Не без досады приходится признать, что выглядит она интересно. Но я убедилась, что ее рыжие волосы – крашеные. У рыжих женщин плохо с загаром, и они часто покрываются веснушками, которых я желала бы ей от всего сердца.
Либо она не помнит меня по Варшаве (а мы виделись в «Бристоле» всего несколько раз), либо прекрасно умеет притворяться. Ее зеленые глаза скользнули по мне с полным равнодушием. Я уже успела разузнать, что живет она на втором этаже и, естественно, в апартаментах. Это несколько испортило мне настроение. Директор обещал, что едва только освободятся апартаменты на третьем этаже, которые нынче снимает какой-то богатый немец из Верхней Силезии, он переселит меня туда.
Я немного утомлена путешествием и краковскими визитами. Человек даже представить себе не может, как много у него дальних родственников.
Но Тото умеет произвести впечатление. Я бы сказала, что даже удивилась: в моей комнате меня ждал огромный букет роз. Должно быть, он устроил это по телеграфу.
Ужин я съела в номере. Теперь записываю эти несколько слов, чтобы как можно скорее принять ванну и лечь в постель. Снизу доносятся звуки оркестра. Интересно, успела ли эта Бетти со всеми здесь перезнакомиться. Представляю себе, какие у нее наряды! Но не думаю, что дам ей меня перещеголять.
Суббота
Я встретила Ромека. Это приятно, когда некто при каждой встрече с тобой краснеет подобно пансионерке. Данный факт укрепляет веру в собственную значимость. Я остановила сани и окликнула его. Он стоял перед каким-то магазином. Споткнулся о сугроб у тротуара. Вел себя очень неловко, что при его внешности – весьма очаровательно. Одет он был как обычно – первоклассно. Это огромное его преимущество. Терпеть не могу плохо одетых мужчин. Такой из себя, к примеру, Лешек Понимирский – одевается ужасно. Подозреваю даже, что и купается он редко.
Ромек поцеловал меня в перчатку и произнес:
– Ох, я не предполагал, что ты в Крынице. Если бы…
Он не закончил, поэтому я спросила:
– Если бы ты об этом знал?..
Я чуть подвинулась, чтобы он мог сесть рядом. Едва кони тронулись, он произнес с чувством:
– Если бы я об этом знал, не проклинал бы своего доктора за то, что тот послал меня сюда. Ты… одна?
– Да. Яцек сидит в Варшаве. А ты?..
– Я?.. – удивился он. – А с кем же мне быть?!
Я засмеялась:
– Ну, мой дорогой Ромек. Ведь не станешь же ты убеждать меня, что живешь в целибате.
Он отвернулся. Все эти вопросы ужасно его смущают. Порой мне хочется смеяться при одной мысли, что этот юноша до сих пор не познал женщину. Правда, это может оказаться необычным. Я представляю себе его поведение в таких-то условиях. Все дамы оглядывались на наши сани. И неудивительно. Ромек, полагаю, нравится всем. Забавно. Не сомневаюсь, что многие с ним заигрывают. А этот дурашка защищается, аки лев.
– Я не сторонюсь людей, – сказал он после долгого размышления.
– Всего лишь противоположного пола?..
Он глянул на меня сурово и объявил тоном судебного пристава:
– Ты сильно изменилась.
– В худшую сторону?
Он отвернулся и почти гневно произнес:
– Да.
Все это начинало меня смешить.
– Я подурнела?
– Я не об этом говорю.
– Потолстела?
– Ах нет. Делаешь вид, что меня не понимаешь. С твоим образом жизни… Ты по-другому смотришь на мир, чем раньше, чем когда…
– Когда что?
– Когда нас так много связывало.
Ужасно, если юноша настолько пафосен. Коль меня не привлекала бы его невинность, я бы уже чувствовала скуку. Мне интересно, что бы сделал такой человек, попади он в руки, например, Бетти Норманн. Было бы это чрезвычайно комично. Естественно, она бы подстроилась под его тон. Я же слишком большая сибаритка, чтобы тратить на это силы. Если его шокирует мое поведение, пусть мучается. Или утратит ко мне чувства, или сумеет приспособиться к моему
– Мой дорогой Ромек. Я не гусыня. А ты, кажется, до конца жизни намерен парить в облаках, искать цветы полевые, играть на флейте. Это занимательно ровно до того момента, пока тебе восемнадцать. Но подумай, что однажды – как министр, а то и президент, с брюшком – ты с такими-то манерами станешь выглядеть довольно забавно.
Я чувствовала, как он весь сжимается от этих моих слов. Причина его способа жизни, полагаю, в робости. Хотела бы я знать о его мечтах. Наверняка они противоположны тому, чем он живет. В мечтах, должно быть, немало любовных побед. А может, там даже хватает и цинизма.
– Я стараюсь не держаться манер вообще, – сказал он возмущенно.
– Возможно, я неверно выразилась. Просто твой подход к жизни адски неудобен.
– И как это понимать?
– Ты ходишь на котурнах. Это требует немалого искусства, но сдерживает свободу.
– Искусства?
– Ну да, – решилась я на откровенность. – Своей кротостью и отсутствием агрессии ты создаешь вокруг себя ажиотаж. Призываешь покорять себя.
Он нетерпеливо дернул плечом:
– Я вовсе не хочу быть покоренным.
– Тем хуже.
– Мне до этого нет дела.
– Но именно такое впечатление ты и производишь, – сказала я напрямую. – Вот человек не от мира сего, ревностно хранящий сокровища своего сердца, зачарованная принцесса, неприступный замок – зови как пожелаешь, – который только и ждет победителя и захватчика.
Он неискренно рассмеялся:
– Уверяю, что я вовсе не жду такого. Подобные дела вообще занимают мало места в моей жизни, чтобы посвящать им столько внимания.
– Ага, и таким-то образом ты хочешь дать мне понять, что я слишком много о них думаю.
– Я не имел подобного намерения, но если уж мы говорим об этом… не стану возражать. Мне и правда кажется… По-моему, ты посвящаешь данным вопросам слишком много времени.
– А можно ли слишком много времени посвящать любви?!
Он снова зарумянился и ответил каким-то совершенно иным тоном:
– Любви можно посвящать хоть и всю жизнь.
Странно, что Ромек, при всей его красоте, настолько серьезен. Я бы понаслаждалась его профилем. Есть в нем что-то от Савонаролы[69]. Некое ярое выражение и классические линии лба, носа, подбородка. Он сумел бы проявлять жестокость. Когда бы ни любил меня, я бы наверняка побаивалась его. Это чрезвычайно странно, сколь большую власть может дать чувство. Я сидела рядом с ним, говорила ему обидные и раздражающие вещи, зная, что мне-то ничего не угрожает и одна моя улыбка, одно прикосновение к его руке способно сделать его счастливым.
– Жизнь была бы невыносимо скучна, – сказала я, – если смотреть на нее твоими глазами.
– Скучна? – удивился он. – Я абсолютно не скучаю.
– Ты воспринимаешь ее слишком серьезно.