Т. Шмидт – ССД: Юнион (страница 36)

– И в чем тогда разница между нами и Штерном? Сначала мы раскопаем могилу, а потом? Убьем кого-нибудь ради информации, будем пытать и шантажировать?

– Нет. Ты не будешь.

Дориана нахмурилась, ее взгляд приобрел мрачный, решительный блеск. Смысл ее слов, сказанных с таким упрямством, дошел до него будто через мутную воду, и, кажется, насквозь пробил грудную клетку. Джон уронил голову, сгорбившись, и потер переносицу пальцами, зажмурив глаза.

Нет, так быть не должно. Это все неправильно.

– Зря мы все это затеяли.

Джон поднял на Дориану тяжелый, мрачный взгляд. Молчание, повисшее между ними, можно было резать ножом и продавать на черном рынке по спекулятивной цене – до того оно было осязаемым. Даже прохладный утренний ветер, проходивший через окно, и лизавший босые пятки, не мог облегчить его. Дориана отвела глаза первая.

– Знаю.

Знает. Джон покачал головой. Всегда знает, и никогда не думает прежде, чем делать.

– Ладно, – спустя время выдохнул он и хлопнул себя по коленям. – Поздно разводить философию. Показывай.

Дориана заметно оживилась – отчаяние стерлось с ее лица, и на нем снова появилось это выражение, обещающее авантюру. Она развернула тряпицу (явно оторванная часть ее подола), в которую был завернут «подарок». Честно говоря, создавалось впечатление, будто кот принес хозяину дохлую мышь и по своей весьма естественной природе страшно гордился проделанной работой. Но вот самому хозяину эта дохлая мышь в постели была, что называется, не пришей козе баян. Внутри оказалась грязная, но по какой-то причине блестящая, точно новый медяк, странная металлическая штука.

– Самое интересное, что этой штуки просто несет Энергией за милю, – начала она, смахнув с нее грязь. – Мне кажется, у меня Накопитель от нее зарядился по полной, пока я ее несла.

– Ты не можешь этого знать наверняка.

– Будем считать, что это интуиция, – и пододвинула штуковину ближе к Джону.

Джон провел пальцами по поверхности, но нигде – ни спереди, ни сзади – не обнаружилось штампа или хотя бы гравировки. Даже сам металл, холодный и твердый на ощупь, не был похож ни на один другой металл, что Джону приходилось видеть раньше. Явно прочный, но не сталь. Инертный, но не золото или платина. Он удивленно поднял глаза на Дориану.

– Похоже на шкив, – пробормотал он, – только какой-то уродливый.

Дориана усмехнулась.

– Так и знала, что ты так скажешь.

***

Марафин мысленно вернулся в радиорубку, которую исправно занимал в Асфьихте: стены из теплого цвета кремовых деревянных панелей, обитый бархатом диван с кисточками, который каждый день служил местом для десятиминутного обеденного перерыва – он стоял в углу, там, куда свету из окна не достать, а еще – коллекция пластинок, перьевые ручки, каждая – стоимостью от десяти тысяч золотых, плотная шершавая бумага, на солнце блестящая золотом и по которой можно было водить пальцами, чтобы успокоиться. Все это в голове Марафина наслаивалось на интерьер комнаты гораздо меньшей, где он и находился. Если в углу и появлялось соблазнительное видение мягкого дивана, оно тут же рассеивалось, обнажая уродливую кожаную софу.

Единственной радостью были панорамные окна, где в тумане утопал Хортем: низкие домики, пагоды, базары и площади рвались вверх из тумана островерхими крышами. С какой-то из влажных покатых кровель вспорхнула стайка птиц. Если Афсъихт Марафина – город богемы, пентхаусов и огней – не спит никогда, то вот Хортем никогда не просыпается.

В рубке, справедливости ради, имелся рабочий телефон. Даже Марафин, который свои действия не продумывал далее двух шагов, заранее записал номер телефона и раздал некоторым людям: неделю назад прихвостни Оргель проводили ему, с Хортемом слабо знакомому человеку, здесь экскурсию: «Вам тут понравится, мистер Берг, ши-кар-ный вид на парад, а выйти и миновать пролет лестницы – вуаля! – бар прямо в шаговой доступности, там мешают о-бал-ден-ный «Космополитан»!»

Элеонора за спиной Марафина подпирала дверной проем, с бокалом в руке проверяя заявленную обалденность «Космополитана». На ее шее висело причудливое золотое украшение почти до колен, настолько массивное, что, будь она без платья, никто поначалу и не заметил бы наготы. Сама Элеонора не раз выругалась при Марафине. Ее кольцо с выступающим рубином или браслет при любом движении рук цепляли и тянули за собой золотые цепи на шее. Марафин говорил ей: «В Афсьихте так всегда: либо мода, либо комфорт, а сидя в шпагате между двумя стульями ты только порвешь свои дизайнерские брюки».

Марафин как будто зачаровывал трубку круговыми движениями рук. Он ждал звонка, звонок раздался, и Марафин в нетерпении схватил ее.

– Это мой друг. – Марафин глянул на Элеонору, та, хоть и заметила взгляд, явно предпочитала делать вид, что она тут не при делах. – Звонишь с таксофона? Честное слово, я куплю тебе нормальный телефон.

Заскрипели пружины – Элеонора упала на софу и прикрыла глаза старым выпуском газеты. На том конце провода Иона рассыпался в формальностях: «Как ты? Стоит ли тебя отвлекать?»

– Что? О, я в порядке. Мне тут немного скучно, а свою речь я выучил давно. Ты где?

– В Хортеме.

– Рановато. А я-то думал, ты все еще в Вандельме. Тайные дела?

– Это, очевидно, тайна.

– Я на репетиции театрального кружка в начальной школе? – проворчала Элеонора из-под газеты. – Тебе через пару часов вести праздничный эфир, но груза ответственности, который бы довлел над тобой, я не замечаю.

Марафин откинулся на спинку кресла – оно прокрутилось и остановилось как раз так, чтобы Элеонора могла целиком лицезреть сидящего – и уставился на нее с нетерпением:

– Элеонора, ты вносишь смуту в наш слаженный мужской коллектив. Пошла отсюда.

Вялая Элеонора расщедрилась на резкий неприличный жест. Марафин небрежно отзеркалил этот жест не глядя, все внимание вновь посвятив звонку.

– Иона. Есть загадка для тебя. В чем смысл тайной полиции, если о ней все знают? – спросил Марафин.

– Потому что мы не «тайная полиция», а Особый Отдел Государственной Безопасности. Тайной полицией нас называют только гражданские.

Марафин на его словах еле сдержал смех:

– Гражданские называют Особый Отдел «подберезовиками». Потому что издалека они похожи на грибы.

Элеонора вытаращилась на Марафина, как раз когда тот обернулся за ее реакцией. «Ну и бред» – читалось в ее глазах.

– У подберезовиков шляпка коричневая, а не черная, – строго сказал Иона.

– Эм… гнилые подберезовики? И я уверен, что существуют подберезовики с черными шляпками.

– Раньше они были «кротами», – громко сказала Элеонора. – «Кроты» как будто остроумнее, не думаете?

– Мне не платят за то, что я много думаю над изобретательностью народного юмора, – ответил Марафин, с такой силой вжимая трубку в плечо, что она, казалось, треснет. – Элеоноре явно пора. А вот с тобой мы увидимся примерно в семь.

Элеонора скрылась за дверью, напоследок лишь бросив что-то про то, как Линь желает видеть Марафина, как Марафина желают видеть все, в принципе, и как ему, Марафину, прямо сейчас надо оторваться от этого потрескавшегося от влаги лакированного столика с проводами, торчащими из просверленных в столешнице дырок, и спуститься в бар. Она не сказал это прямо, но Марафин чувствовал в ее скучающей интонации и хрипловатых оттенках голоса адресованные ей поднаторевшие просьбы их общих знакомых наконец-то привести его, Марафина, вниз, в болото социализации.

Марафин вышел из радиорубки и спустился на этаж ниже, заботливо расставленные по пути указатели «СМОТРОВАЯ ПЛОЩАДКА» весьма доходчиво вели его по правильному пути: не справиться с подобными инструкциями было бы унизительно.

Марафин сказал себе, что времени у него достаточно и порой пренебрежение стоит перебороть во благо общественного имиджа. Он несколько секунд держал ручку двери вспотевшими ладонями прежде, чем открыть дверь на смотровую площадку.

– Посмотрите! Марафин вылез, наконец! Элеонора, ты случайно не служила парламентером?

Элеонора на словах мужа еле видимо сжалась, позвякивая украшением, и следующую минуту со смущением рассказывала что-то про «полевой оркестр» – Марафин эту историю слышал.

На смотровой площадке было прохладно. Белый ковер от одного конца комнаты до другого был истоптан, узор из черных полос удачно расступался, образуя дорогу аккурат до овального столика и плетеных кресел с зелеными сидушками. Все, кого Марафин отчаянно видеть не хотел, сидели там, выпрямившись, как будто в любой момент их может застать врасплох фотограф: четверо Фрименов, даже дорогой-обожаемый-талантливый Сигрис, Линь оригинальный, Линь помладше и мисс Линь новоиспеченная.

– Марафин, – Сигрис заметил его первым и учтиво склонил голову. – А ты не изменился совсем.

«Если ты когда-нибудь попадешь ко мне на хирургический стол, я продам твои органы хортемской мафии», – говорили его глаза.

– А что дальше, мистер Линь? – ехидно спросила Мэри.

– Добил его мистер Фримен, – сказал Линь. – Он подошел к Марафину, положил так по-отечески ему руку на плечо и сказал: «Фин, сынок, по радио твою внешность все равно не видно».

Мистер Фримен свое упоминание не оставил без смешка и короткого поднятия бокала с чем-то кислотно-зеленым. Он, наверное, мнил себя верхом остроумия. Его жена хохотала, приложив руку в кружевной перчатке к сердцу. Рядом с ними Мэри осматривала убранство смотровой площадки, очень выразительно упуская Марафина из виду.