Т. Шмидт – Охота на самоцветы (страница 1)

Т. Шмидт

Охота на самоцветы

Посвящение

Отцу.

Предисловие

Несмотря на то, что основой для “Охоты на самоцветы” послужила карело-финская и саамская мифология, часть легенд, рассказанных героями этой повести, на самом деле является авторской выдумкой, созданной на базе поморских поверий, примет и личных наблюдений, собранных во время путешествия за Полярный круг к берегам Баренцева моря.

I

I

У меня не было никакой цели.

Я назвал это “путешествием в один конец”. Выключил телефон, запер дверь, снял со счета все деньги. Расплатился по квитанциям из налоговой, выписал чек хозяйке квартиры. Ключи выбросил с мостовой в реку, утопил их в равнодушном потоке, чтобы не было соблазна вернуться.

Я не взял с собой ни книг, ни плеера. Не взял ничего, кроме паспорта и наличных. У меня был рюкзак, пара башмаков и старая куртка с потертыми рукавами. В кармане лежал фантик от ириски и с десяток монет.

Стоя в очереди на самолет, я беспокойно мусолил этот несчастный фантик, пока не понял, что вместе с ним испортил еще и билет. Случайно стер с него влажными пальцами пункт отправления и помял отрывной край и потому на мрачный взгляд контролерши виновато пожал плечами, скорчив улыбку. Хотя, наверное, ей было все равно. Сколько таких – с рюкзаком за плечами, в потрепанной куртке и пробившейся, сонной полуночной щетиной – проходят мимо нее, протягивая измятые, надорванные билеты. Наверное, сотни. Может быть, тысячи.

Я протиснулся на свое место к окну. В иллюминаторе, этом маленьком окошке, зеркальце в прошлое, тускло горел аэропорт. На крыле самолета расползлась влажная изморозь, по стеклу пробежали несколько капель. Место рядом со мной пустовало.

Я ненавидел самолеты. Плохо переносил взлет, тряску разгона по полосе и турбулентность. Эта небесная молотьба, от которой желчь подскакивала к горлу, превращала меня в тряпичную куклу, зеленую и бледную, и всегда услужливые стюардессы – может быть, водички? не тошнит? можем предложить пакет, если станет совсем плохо – вынуждали ненавидеть меня ее еще больше. “Просто оставьте меня в покое!” хотел воскликнуть я, но выходило невнятное, унизительное бормотание. Я был твердо уверен – все, кто любит самолеты, просто безумцы. Потому что сама мысль о том, чтобы сесть в огромную железную машину с одной парой турбин и общим весом более трехсот тонн и поверить в то, что она взлетит на тысячи метров вверх и поплывет по воздуху, как какой-то летучий корабль, не могла прийти в голову здоровому человеку. Повезло, что я не был психом. Хоть один человек на этой чертовой железной птице должен быть в своем уме, раз уже его на нашлось у пилотов.

Из всего полета я не запомнил ничего. Разве что только то, что бортпроводница была хорошенькой и, наверное, если бы меня не мучила морская болезнь, я был бы не прочь спросить ее номер. Но, разумеется, я этого не сделал. У меня же не было телефона. Да и, скорее всего, не такой уж хорошенькой она и была. Говорю же, я почти ничего не запомнил. Пришел в себя только в тот момент, когда людская толпа вытолкнула меня в гулкие стены аэровокзала, и кто-то неосторожно задел меня чемоданом, волоча за собой сумки и какого-то несносного рыдающего ребенка.

Здесь, наверное, стоит сделать отступление и – пока я застыл в забегаловке у выхода, пожевывая остывший блин, запивая его таким же остывшим чаем – сказать, что я вообще ничего из этого не планировал. Все произошло в один миг. Это была среда. Если точнее, после пяти. В забитом до отказа вагоне метро, в духоте, сдавленной со всех сторон унылыми лицами и тупыми светящимися экранами телефонов безрадостно-уставших людей. Я запихнул себя внутрь, потеснил какую-то бабку с ее идиотской сумкой на колесиках, получил по лицу чьим-то откинутым капюшоном, вцепился в поручень, когда поезд, как одержимый тронулся с места. Наверное, все случилось в тот момент. А может быть, и гораздо раньше, просто я не понял этого. Сложно разделить время на четкие фрагменты, когда все дни слиплись друг с другом (ну, знаете, типа как пельмени в морозилке), и без потерь отделить один от другого уже не получается. Наверное, я думал об этом все время. Просто не мог осознать. Думал, когда шел через парк на обеденном перерыве, думал, когда открывал файлы на копьютере, когда отхлебывал дягтерно-черный кофе, ругался по телефону, пытался найти второй носок в барабане стиралки, кормил птиц, клевал носом на совещаниях, пылесосил, старался вникнуть в бестолковую речь девушки с сайта знакомств в дешевом китайском ресторанчике и понимал, что лапша вообще-то ужасна на вкус. Эта мысль не покидала меня. Она бродила за мной как тень, неуловимая, пропадающая только в минуты полной отключки, но всегда маячила где-то на периферии. Даже во сне. Судя по всему, тогда я еще просто не умел думать, чтобы понять это.

Она как симптомы простуды. Сначала поверхностно: утомляешься, много спишь, немного сопливишь, мерзнут щиколотки. А потом набегает, как снежный ком, и все катится и катится без остановки, и вот ты уже с температурой под сорок лежишь знобливый в трех одеялах, и вздыхающий терапевт выписывает тебе больничный. Пейте больше воды, вот ваш рецепт, купите это и то, и еще вот это, и постельный режим, конечно же, разумеется. И ты киваешь, ага, да, шмыгаешь гнусаво, и ни черта не соображаешь.

Вот и я также в том самом вагоне метро. Раз, и все. Я ехал на очередное свидание (заранее провальное, я в этом не сомневался), купил какой-то жалкий букетик из белых гвоздик, вжался в стенку вагона и понял, что если еще хоть минуту проведу в этом чертовой подземке, наверное, вышибу себе мозги. Да, прям здесь. Выхвачу пистолет у какого-нибудь жандарма, суну дуло в рот и нажму спусковой. Вот и цветочки как раз пригодятся. Такие только на могилку и класть, честное слово. Так что я вылетел на следующей же станции, с гипервентиляцией и тупой болью в груди, и прошел – пробежал – через половину города пешком, пытаясь дышать, пока не оказался у порога своего дома. Промокший, голодный, с бешеными, как у бродячего пса, глазами.

Было ли это импульсивно? Да, было. Было ли это, возможно, самым непредсказуемым шагом за всю мою жизнь? Абсолютно точно. Жалею ли я об этом?

Здесь, в том месте, куда я прибыл, как скорый, уже подступала осень. То самое состояние, переходное, когда небо уже немного растеряло свою синеву, чуть пролило дождем дома и дороги, но еще не в полную силу, а так, пробуя, примеряясь. Это был, кажется, сентябрь. Или конец августа. Впрочем, не так важно. За полярным кругом все равно не было никакого смысла пытаться измерить погоду мерками континентального климата.

Я поймал такси. Договорился за сносную цену добросить меня до города. Таксист (крайне разговорчивый, с явным несеверным акцентом) все пытался выведать у меня, зачем я забрался в такую даль. Я хотел спросить у него тоже самое, но сдержался. Какая мне разница, зачем кому-то таксовать аж у самого края страны в городке с населением чуть больше двухсот тысяч человек за гроши. Может быть, он такой же, как я, подумалось мне, может быть, его тоже подхватило стихийно, и, по инерции раскачивающегося маятника закинуло так далеко, что он сам не понял, как тут оказался.

Изобразив бодрый вид, соврал, что приехал на заработки. Вахта и все такое, сами понимаете, северный коэффициент. Прибыльное дело. Он, похоже, поверил.

Мы въехали в город – и, господи, подумать только, какой он был крошечный. Одна центральная площадь, разве что два торговых центра, сияющих пестрыми рекламами, порт и здоровенный отель на той же самой площади с горящими буквами “Азимут”. Ни тебе небоскребов, ни широченных проспектов, ни толп народу. На этом город как будто бы исчерпывался, и все, что не было освещено фонариками панелек пряталось в темноте.

Мы распрощались, и я, измученный, получив на ресепшене ключи, наконец, забрался в своей номер. Аж на пятнадцатом этаже под самой крышей, с низким потолком и бесконечным коридором, и блаженно мягкой, свежей постелью. Никогда еще в своей жизни я так не радовался простой кровати.

Хорошенько отмыв с себя запах аэропорта и самолета, последствия дурноты и усталость, я рухнул на нее, распластавшись звездой, вознося молитвы всем богам за то, что те создали подушку и одеяло. Рефлекторно потянулся поставить будильник на телефоне и снова вспомнил, что у меня его нет. Стало как-то неловко. Я лег на спину, уставившись в потолок, сложил руки на животе, чувствуя почти зуд от того, что не могу взять и полистать новости или смешных котят. Повернулся на бок, подгреб к себе одну из подушек. За окном, плотно закрытым, было слышно вечно бодрствующий порт.

Всего на несколько секунд я вспомнил свою квартиру. Маленькая темная прихожая, электрический тусклый свет, ванная с надтреснутой плиткой. Табурет у стола, следы от чашки у раковины. Одинокая змеиная нора – даже не холостяцкая берлога – вот чем была моя квартира. Я выполз из нее, сбросив старую шкуру, и бросился наутек, как уж.

Я закрыл глаза. Планета вращалась, а под веками вращалось все мое существо. Мне казалось, я плыву, подхваченный каким-то диким потоком, не штормом, но чем-то достаточно сильным, чтобы выбросить меня на скалы, где чайки закружились бы надо мной, и, пикируя, склевали бы мое тело. Как клюют тела китов, умирающих на суше. Гладких, черных северных китов.