Сьюзен Вудфорд – Образы мифов в классической Античности (страница 6)

Фотография: Эмиль Сераф

(18) Аякс, бросившийся на свой меч

Чернофигурная коринфская чаша

Около 580 г. до н. э.

Роспись: Мастер Кавалькады

Базельский музей Античности и коллекция Людвига (Инв. BS 1404), Базель

Фотография: Клэр Ниггли

Сцена притягивала художников не только своей зрелищностью, но и тем, что она безошибочно узнавалась. Несколько мужчин, всаживающих кому-то в глаз кол (пусть и не гигантских размеров), – картина настолько необычная, что ее ни с чем не спутаешь, как и образ Одиссея, примостившегося под брюхом барана (ил. 10).

Художники также часто выбирали кульминационный момент в истории о самоубийстве Аякса. Он был одним из величайших греческих героев, сражавшихся против троянцев. В Илиаде Гомера говорится, что он «уступал только Ахиллу». Когда Ахиллес погиб, его мать, Фетида, предложила отдать необыкновенные доспехи сына «лучшему из греков после Ахилла». Аякс небезосновательно предполагал, что эту награду получит он, но, к его удивлению, появился еще один претендент. Им оказался Одиссей, который в конце концов хитростью и уговорами заполучил доспехи. Аякс был потрясен и унижен таким исходом. Жить с уязвленной гордостью он не мог и нашел единственный для себя достойный выход: броситься на собственный меч. На чернофигурной коринфской чаше (ил. 18) огромное тело Аякса простерто на земле. (Собственно, он был знаменит своим могучим телосложением.) Под ним видна рукоять его меча, клинок выступает из спины. Абсолютно ясно, что произошло. У подошедших к мертвому телу потрясенных греческих военачальников, чьи имена указаны рядом, нет никаких сомнений в этом.

Выбор других моментов

Выбрать кульминацию в качестве сюжета – естественно, но не только этот момент может быть интересен. Изображение того, что произошло до или после кульминации, тоже может быть ярким и волнующим.

Если мгновенно узнаваемые сцены с Одиссеем и циклопом, как на рисунках 16 и 17, представляют собой событие уникальное и удачно завершенное, то сюжет римской мозаики на рисунке 19 не столь однозначный, но зато более интригующий. Сложенная из мельчайших разноцветных камней, эта мозаика некогда украшала величественный дворец на Сицилии, построенный в конце III – начале IV века н. э. Крупным планом изображена пещера с чем-то вроде лужайки перед ней. Внутри пещеры на отваленном валуне сидит трехглазый великан. На голове у него капюшон из оленьей шкуры, вокруг шеи узлом завязаны копыта. Шкура предполагает, что ее владелец – дикое и грубое существо, не имеющее навыков ни прядения, ни ткачества, словом, троглодит. Его три глаза сначала озадачивают, но художники часто отличали циклопа таким образом, возможно подразумевая, что два нормально расположенных глаза – только декорация, а действительно зрячий – центральный, тот, что на лбу. Это, безусловно, Полифем, как покажет дальнейший анализ изображения. На лужайке перед входом в пещеру пасутся овцы и козы из стада циклопа. Одна из овец смотрит на Полифема, притягивая к нему и наше внимание. Мы видим на коленях циклопа частично выпотрошенную овечью тушу, он пожирает сырое мясо – еще один признак его варварства. Придерживая тушу одной рукой, другую он протягивает к большой чаше, которую подобострастно подносит ему человек. В отличие от циклопа, обнаженного, с одной лишь шкурой животного на голове, на мужчине короткая туника из тканого материала, что говорит о его принадлежности к цивилизованному миру. На заднем плане двое мужчин наливают еще вина. Ничего особенно драматичного не происходит, но если мы знаем историю об Одиссее и Полифеме, то понимаем, что вот-вот события примут совсем иной оборот.

(19) Одиссей предлагает крепкое вино Полифему

Римская мозаика

III–IV века н. э.

Пьяцца-Армерина, Сицилия

Фотография: Алинари

(20) Аякс готовится броситься на свой меч

Чернофигурная аттическая амфора

Около 540 г. до н. э.

Роспись: Эксекий

Музей изобразительных искусств и археологии, Булонь-сюр-Мер

Чтобы ослепить циклопа, его нужно было предварительно опоить. Ни один уважающий себя циклоп, будучи в здравом уме, ни за что не позволил бы ослепить себя горстке тщедушных людишек. В мозаике как раз запечатлен этот предваряющий эпизод. Трепет, легкую дрожь ужаса должен ощутить зритель, знающий, чем обернется «дружеское» приглашение выпить. Мы знаем, что произойдет дальше, но Полифем не знает. Нешаблонный выбор момента может создать потрясающий эффект.

Другой пример (ил. 20) тоже демонстрирует эффект неожиданно избранного, предшествующего кульминации момента, но совершенно иначе. Бросившийся на собственный меч Аякс (ил. 18) сразу узнаваем, поскольку самоубийство среди героев – явление редкое, и его случай стал самым известным. Большинство художников, выбиравших этот сюжет, предпочитали явный и безошибочно узнаваемый кровавый исход. Вопреки им талантливый и тонкий вазописец Эксекий, подписавший свою работу, изобразил вместо кровавого финала более раннюю фазу этой истории. Он показал Аякса одиноким в пустынном месте, на уединенность которого указывает пальма. Герой отставил в сторону свой мощный щит, поставил на него сверху шлем, два его, теперь бесполезных, копья упираются в рамку картины. Аякс еще не бросился на свой меч, он только втыкает его в землю, тщательно утрамбовывая вокруг него холм, чтобы клинок стоял ровно и был устойчив, когда он падет на него. И опять-таки в сцене нет насилия и практически нет движения. Но того, кто знает миф, этот нетривиальный выбор момента поразит и ужаснет. Герой унижен. Он не желает новых унижений. Неловкое падение – и банальная рана лишь усугубит его позор. Нахмуренный лоб выдает его страдание и сосредоточенность, но еще выразительней его согбенная спина и дотошность, с какой он уплотняет холм с воткнутым в него мечом. Этот продуманный образ, так глубоко раскрывающий характер и отчаянное положение героя, безмерно трогателен. Но только если мы знаем эту историю.

(21a) Центральные фигуры с восточного фронтона храма Зевса в Олимпии

Музей Олимпии, Олимпия

(21b) Приготовления к гоночному состязанию Эномая и Пелопа

Мраморные фигуры с восточного фронтона храма Зевса в Олимпии

465–457 гг. до н. э.

Музей Олимпии, Олимпия

Еще одним художником, выбравшим момент, который предшествует кульминации, был творец восточного фронтона храма Зевса в Олимпии (ил. 21a и 21b). Иллюстрируемый им эпизод связан с роковой гонкой на колесницах между Эномаем, царем города неподалеку от Олимпии, и прибывшим издалека героем Пелопом. Эномай не хотел выдавать свою дочь замуж, но, повинуясь народному обычаю, не отказывал женихам в праве побороться за ее руку. Он обещал отдать дочь тому, кто раньше его домчится с ней на своей колеснице до Коринфского перешейка. Сам же, прежде чем отправиться в погоню, приносил жертву Зевсу. По правилам, если он догонял молодых людей, то убивал претендента. А поскольку его чудо-кони были быстры, как ветер, всех женихов ожидала печальная участь: они один за другим погибали, а их отрубленными головами Эномай украшал вход в свой дворец. Так пали двенадцать или тринадцать юношей, пока не появился Пелоп, тоже пожелавший испытать свою удачу. Несомненно, гонка – кульминация, но скульптор показал не ее. Всё свое внимание он сосредоточил на напряженном моменте, предваряющем погоню.

Эномай стоит слева от центра, уверенно уперев руку в бедро (ил. 21a и 21b). Его рот открыт: он объясняет условия гонки. Пелоп, справа от центра, внимательно слушает, чуть наклонив голову. Между ними возвышается, господствуя над всеми смертными, бог Зевс, невидимый для соперников, чья судьба всецело в его власти. Будущая невеста, справа от Пелопа, поправляет фату, а жена Эномая, слева от мужа, скрестила в тревоге руки. По обе стороны от главных фигур расположены две колесницы, головы лошадей обращены к центру; впереди и позади них преклонили колени слуги; в узких углах фронтона полулежат фигуры, которые олицетворяют две реки, протекающие рядом с Олимпией, тем самым локализуя соревнования (ил. 21b).

Хотя фигуры разделены в пространстве, психологически они тесно связаны между собой: их объединяет ожидание предстоящего состязания. Единственный динамичный персонаж – высокомерный и самонадеянный Эномай, диктующий условия гонки. Остальные реагируют в соответствии со своим темпераментом. Пелоп отрешен, весь внимание, а будущая невеста рядом с ним смотрит вверх и в сторону, ее открытость контрастирует с его замкнутостью. С противоположной стороны жена Эномая, погруженная в себя (кажется, она вот-вот подопрет ладонью подбородок), оттеняет агрессивного, уверенного в себе ее супруга. Момент напряженный – исход пока неясен. Художник принял новаторское и смелое решение, полностью положившись на осведомленность своего зрителя, который знает, что это за история. Без такого знания скульптурная композиция – просто группа статичных фигур, окруженных по бокам колесницами, слугами и речными божествами. Местные гиды должны были объяснять, какая история воспроизведена, чтобы зрители могли по достоинству оценить силу этого образа. Мы же ее опознаем только благодаря Павсанию, путешественнику, жившему во II веке н. э., который услышал эту историю и записал в своем путеводителе.

Из приведенного примера видно, что выбор нетривиального момента сопряжен с определенным риском. Несведущий зритель не представляет, что происходит, и поэтому полностью упускает суть. Ему неведомо, что колесницам скоро предстоит гонка, для него они, как и во множестве других случаев, просто средство передвижения, не больше.