Сьюзен Уиггс – Строптивые девчонки (страница 3)

Внутри сладкий яблочный дух мешался с древесным запахом корзин и палет. Склад бурлил энергией, как будто доставка фруктов от фермы к столу была вопросом жизни и смерти. Работники ловко двигались между корзин и составленных в стопки палет; их разговоры перемежались смехом. По портативному радио играла песня «Харпер Вэлли Пи-Ти-Эй», а Надин, приемщица, подпевала, сверяя бирки на корзинах со списком на планшете.

Морин видела, как ее старший брат управляет вилочным погрузчиком, подвозя стопки поддонов ближе к зоне отгрузки. Лиам мог ездить на чем угодно – тракторе, погрузчике, «нэш-рамблере» Колма, когда ему удавалось уговорить отчима одолжить машину. Он и Морин учил водить тайком от всех, потому что она отчаянно мечтала получить водительские права сразу же, как ей исполнится шестнадцать. Мама и Колм не уставали твердить, что девочке ни к чему уметь водить машину, потому что по школьному проездному можно ездить на автобусе бесплатно, но для нее это имело смысл. Вождение означало свободу, независимость, возможность побега.

Иногда Морин так страстно хотела всего этого, что ей не удавалось заснуть ночами. Грудь распирало, оттого что та не могла вместить огромной тоски. Тоски по всему большому – большому приключению, большой любви, большой жизни. Она хотела оставить свой след. Она хотела что-то построить. Она не пыталась объяснить это маме, которая заявила бы, что она несет чушь, что задача послушной дочери – найти хорошего парня-католика и выйти за него замуж, желательно на следующий день после окончания школы. Но Морин хотела большего. Она хотела… да просто всего.

Она направилась к телефону-автомату возле туалетов и доски с расписанием, на которой все отмечали время прихода и ухода, и полезла в карман за десятицентовиком. Эх, у нее всего-то тридцать пять центов, накопленных на свежий номер «Тайгер бит»[2]. Но Фионе нужнее.

Полистав тонкий телефонный справочник, Морин провела пальцем вниз по колонкам цифр. Под ногтями грязная кайма, кожа на ладонях загрубела от работы. Захочет ли Кевин Дойл держаться с ней за руки в кино? Или обнять ее за плечи? Морин содрогнулась от этой мысли, разрываясь между радостным волнением и тревожным ожиданием. Усилием воли она заставила себя сосредоточиться на звонке.

Из четырех братьев Фионы любимчиком Морин был Флинн, красивый той красотой, которую видишь на киноафишах, – темные волосы, густой челкой спадающие на лоб, голубые, как ясное сентябрьское небо, глаза. Еще бы чуть-чуть, и слишком красивые для парня. Наверное, она была в него влюблена по-детски, но понимала, что он не в ее лиге – на пять лет старше и живет уже отдельно от родителей в квартире на Гурон-стрит. К тому же встречается с девушкой-протестанткой по имени Хейли Мур – экзотической, как райская птица, в джинсах-клеш с обтрепанным краем, индийских сандалиях на босу ногу с петлей для большого пальца, топике с бахромой и вышитым хайратником на голове, – блондинкой с шелковистыми волосами до пояса. Она жила в месте, называемом коммуной, где люди, предположительно, ходили нагишом, слушали кислотный рок и практиковали свободную любовь, что бы это ни значило. Мама называла их «грязными хиппи» и запрещала Морин разговаривать с ними.

Фиона призналась Морин, что их мама так расстроилась из-за девушки Флинна, что заставила всю семью читать новены – девять дней подряд! – а затем начать все по новой, чтобы умолить святых вмешаться и избавить их от Хейли раз и навсегда, чтобы Флинн мог жениться на порядочной католичке.

Морин, Фионе и всем их подружкам в школе Святой Уильды с колыбели внушалось, что быть порядочными католичками – их главная цель в жизни.

– Идем, – сказала Морин, протягивая Фионе руку, чтобы та могла подняться. – Флинн приедет через несколько минут. – Фиона кивнула и, прислонившись к Морин, доковыляла до сикоморы, где в тени они стали ждать. По-осеннему свежий вечерний ветер шелестел кронами деревьев. Вверх и вниз по улице листья начали окрашиваться в яркие желтые и багряные цвета. Морин заметила божью коровку, приклеившуюся к паутине на стволе сикоморы. Бедняжка беспомощно сучила ножками. И хотя у природы свои законы, Морин не смогла остаться равнодушной. Она разрывала паутинки по одной, пока божья коровка не освободилась и не улетела, подхваченная порывом ветра.

– Тебе хоть немного лучше? – спросила она.

– По-моему, стало еще хуже. – Фиона села на перевернутый ящик. – Клянусь, я не понимаю, что со мной. Мне уже даже рвать нечем, и все равно продолжает подкатывать.

– На, убери в карман, – сказала Морин, протягивая зарплату в конверте. – И не вздумай на него стошнить.

– Ох, Мор! – Фиона трагически вытаращила глаза. – Мне так стыдно брать у тебя деньги.

– Да все нормально, – отмахнулась Морин. Хотя ничего нормального в этом не было. Каждый пенни, заработанный Морин и Лиамом, мать заранее учитывала в бюджете. Но Фиона росла в семье из девяти детей. В доме Галлахеров, шумном и тесном, было не протолкнуться от людей, трубы текли, пахло вареной капустой и луком, и иногда Фиона «забывала» взять обед в школу. – Серьезно. В другой раз ты меня выручишь.

– Ты лучшая! – воскликнула Фиона.

– Да ну, просто мы друзья, а друзья познаются в беде. Кстати… – Пульс Морин участился. – Мне нужен твой совет. Кевин Дойл хочет пойти со мной в кино.

– Что? – Фиона растерянно улыбнулась. – Он тебя пригласил? На свидание?

Морин, нервно накручивая на палец кончик косы, ответила:

– Думаю, да. Он не говорил, что это свидание, просто спросил, хочу ли я пойти с ним.

– Тогда это точно свидание. И что ты ответила? Да?

– Что мне нужно спросить. Мама ни за что меня не отпустит! – надулась Морин.

– Значит, придется пойти на хитрость, – сделала вывод Фиона. – Скажи, что идешь в библиотеку. Родители обожают, когда мы отпрашиваемся в библиотеку.

– Вечером?

– Скажи, что она открыта допоздна.

Морин нахмурилась.

– Я все-таки сначала спрошу. Мама обещала, что станет отпускать меня на танцы в клуб католической молодежи, как только мне исполнится шестнадцать, а мне скоро шестнадцать. Вдруг она удивит меня и скажет «да».

Фионин брат Флинн приехал в фургоне продуктового магазина Фиорелли с Хейли Мур на пассажирском сиденье. Хейли в очках с круглыми стеклами, огромными кольцами в ушах и длинной сигареткой в тонких пальцах выглядела как супермодель. Опираясь босыми ногами на приборную доску, она кивала блондинистой головой в такт песне «Джефферсон Эйрплейн».

– Хелло, детишки, – сказала она.

Детишки! Хейли самой всего восемнадцать, но она заставила Морин почувствовать себя несмышленым младенцем.

Флинн спрыгнул из кабины на землю и обошел машину, чтобы помочь Фионе. Он был в потертых джинсах и белой футболке, рельефно обтягивающей бицепсы.

– Привет, кнопка, – сказал он сестре. – Морин говорит, ты заболела?

Фиона пристыженно кивнула.

– Я не знаю, что со мной, – тихо сказала она. – Но чувствую себя ужасно.

Флинн чуть отступил и оглядел ее внимательно.

– Да уж, выглядишь как смерть, подавившаяся печеньем.

Фиона насупилась:

– Ну, спасибо.

– Давай отвезем тебя домой. Ма даст тебе имбирного эля и крекеров – ее лекарство от всего. – Он обошел грузовик и сел за руль. Хейли затушила сигарету и пересела на ящики, уступив Фионе сиденье. Флинн нашел взглядом Морин. – Спасибо, что позвонила. Тебя подвезти?

Морин помотала головой.

– Я на велосипеде. – Она встала на подножку. – Поправляйся, Фиона. Если я тебя завтра не увижу, то зайду к вам.

Фиона сгорбилась на переднем сиденье.

– Ма отправит меня на работу. – Она похлопала по карману с конвертом. – И спасибо за это. Я все тебе возмещу.

Морин пошла на склад: раз уж свой конверт она отдала Фионе, нужно принести домой хотя бы отбракованных яблок, которые скидывали в бак. Там обнаружился Кевин Дойл, как раз отмечавший выработку за день. «Двадцать четыре бушеля!» – сказал он с довольной ухмылкой.

– Впечатляет! Я никогда больше двадцати не набирала.

– Не забудь дать мне ответ про кино, – сказал он. – Сеанс начинается в семь.

Подавляя жуткую застенчивость, Морин заставила себя посмотреть ему прямо в глаза. Ни за что на свете мать не разрешит ей пойти, но она что-нибудь придумает. Отговорка с библиотекой может сработать. Она робко улыбнулась.

– Я позвоню.

– Хорошо. – И он направился к выходу.

– Пока. – Морин поспешила скрыться в туалетной комнате, чувствуя что-то вроде приступа головокружения. Идея похода в кино с мальчиком была для нее настолько новой, что казалась удивительным приключением, ворвавшимся в ее ничем не примечательную жизнь. Наклонившись над раковиной из нержавейки, она поплескала в лицо холодной водой и промокнула бумажным полотенцем, как всегда мечтая, чтобы веснушки остались на нем. Но никакие литры лимонного сока и все отбеливающие кремы в мире не могли заставить их исчезнуть.

На другом конце комнаты две работницы склада, наклонившись к зеркалу, поправляли макияж и слушали радио. Джина и Карла. Морин плохо их знала, потому что они были старше. Складские девчонки. Весь день они сидели на рабочих местах, их наманикюренные пальцы порхали над клавиатурами счетных и печатных машинок. Они носили обтягивающие шорты, миди-блузки и завитые волосы длиной до подбородка, запшиканные до неподвижности облаками лака для волос «Акванет».