Сьюзен С. Уилсон – Месть Клитемнестры (страница 2)

До того как Фиест успевает дать брату презрительный отпор, его хватает стражник с мечом в руке. Фиест решает оказать сопротивление, хотя в изгнании выжил именно благодаря тому, что не действовал сгоряча. Охранник ведет его к стоящему над очагом котлу. Раб поднимает крышку. В затылок Фиесту упирается холодный бронзовый клинок, заставляя наклониться. Пар обжигает ему глаза. Его щеки раздуваются от странного, будто знакомого запаха. Фиест вглядывается сквозь клубящийся пар, издает дикий рык и падает назад, зажав рот.

Головы его сыновей приобрели янтарный оттенок. Их волосы колышутся в бурлящем бульоне, подобно щупальцам. В них путаются три пары отрубленных кистей. Они подпрыгивают в кипятке возле детских лиц, будто игриво указывая на миловидные губки и щечку с ямочкой.

Фиест схватывается со стражником в борьбе, кричит и осыпает его ударами. Он думает, что умрет сегодня вечером, что будет даже рад смерти, если только сначала прикончит брата. Атрей приговорил их обоих, устроил так, что они стали противны богам. Он начертил кровавый круг, охвативший целые поколения, круг вечного разрушения. Отцы обречены мстить за убитых сыновей, сыновья – за убитых отцов, братья будут убивать братьев, а племянники – дядьев, и так будет продолжаться бесконечно.

Когда мужчины ввергают семью в саморазрушение, женщины обязаны найти способ снять проклятие.

Глава 2

У Фиеста был еще один сын, зачатый от крестьянки в тот период, когда он снова скитался в изгнании после убийства невинных детей. Этот мальчик, Тантал, и стал моим мужем.

Мы поженились, когда Танталу было пятнадцать, а я была на три года старше его. К тому времени Фиест вернулся в Микены во главе наемной армии и окончательно сверг Атрея с его отделанного слоновой костью трона. Мои родители знали о вражде братьев, но не о том жутком ужине. Поскольку теперь Атрей был уже мертв, мне удалось преодолеть их возражения против этого брачного союза. Микены были слишком лакомым кусочком, чтобы отказаться.

Дурные предчувствия появились, только когда я забеременела.

Как любая молодая мать, я ужасно боялась, как бы что-нибудь не произошло с моим малышом. Завистливая душа могла лишить его жизни, пока он спал в колыбели. Бог мог ниспослать ему болезнь в наказание за совершенный мною по незнанию проступок. Я сомневалась в своих материнских способностях, несмотря на то что нянчилась с двоюродными братьями и сестрами, племянниками и рано ушедшими из жизни родными братьями. Больше всего я боялась безжалостных родственников в семье, где моему сыну довелось родиться.

Несмотря на то что празднества в честь его рождения прошли благополучно, я не находила себе места, пока Тантал с сыном на руках трижды не обошел вокруг очага на церемонии имянаречения. Духи, которые рыщут повсюду в поисках безымянных младенцев, теперь улетели, отчаявшись заполучить легкую добычу. Но даже когда Тантал вернул сына в мои протянутые руки, я не была уверена, что нам удастся его уберечь.

– Маленькому надо поспать, – сказала нянька, после того как гости вручили свои именинные подарки.

Я сделала вид, что не расслышала. Прижав ребенка к себе, я шагнула в толпу топтавшихся в зале сторонников – людей, принадлежавших к местной знати и некогда преданных Атрею, но теперь подчинившихся совместной власти Фиеста и Тантала. Они толклись поблизости, а повара и мясники готовились возле очага к пиру в честь имянаречения.

Тантал коснулся раскрасневшейся щечки сына.

– Ему плохо от этой жары и дыма. Нужно отправить его в детскую, любовь моя.

Конечно, он был прав. Нянька протянула руки, чтобы забрать ребенка, и я, ощутив укол ревности и сожаления, отдала его. Нас разделили впервые с тех пор, как он через муки и кровь вышел из моего тела. Ему было семь дней от роду.

Сторонники с венками парами сидели за маленькими круглыми столами, расставленными по залу. Они ели мясо и фрукты с той же неохотой, что и участвовали во всех предыдущих обрядах. Сейчас, в окружении этих людей, мне как никогда не хватало родителей. Мои мать с отцом не поехали в Микены на празднование. Отец сломал на охоте ногу, а мама еще не оправилась от очередного выкидыша.

– Попробуй кальмара, он прекрасен, – предложил Тантал, ободряюще мне улыбаясь.

Слуга поставил на стол фаршированного кальмара. Я выпрямила спину и внутренне собралась. Мои родители ждали бы от меня, что я ничем не выдам своего страха и буду вести себя царственно. Я не должна думать о мертвых детях, не должна представлять себе, как они рыдают в коридорах дворца. Я не должна думать о царевичах-воителях в изгнании: Агамемноне, Менелае и их сводном брате – трех молодых мужчинах, спасшихся во время взятия Микен Фиестом. О них, я в этом не сомневалась, думала не только я, носящая во чреве ребенка.

Отец Тантала ухватил за зад проходившую мимо молоденькую флейтистку.

– Скажи музыкантам, чтобы утихомирили свое мычание, красотка, – он угрюмо улыбался рассредоточившимся по украшенному цветами залу сторонникам. – Ну же, дамы! От ваших взглядов вода стынет. Мне кажется, я знаю почему.

Я сжала под столом руку Тантала. Неужто даже Фиесту не достанет прямоты и грубости высказать вслух то, о чем, вероятно, думаем мы все? В день имянаречения моего сына он не стал бы заявлять, что мой ребенок не единственный претендент на трон.

Фиест выпятил подбородок, и его черная борода встопорщилась:

– Размышляете о сыновьях гончара, художника и подтиралы, верно, дамы? Атрей был рогоносцем. Его сыновья могли быть от кого угодно. А Тантал настоящий царевич, и теперь у него самого появился наследник Микен.

– И царица тоже, чтобы править нами, – высказался один из сторонников.

Фиест пристально и сердито посмотрел на меня.

– Малышка Клитемнестра? Мой трон будет безраздельно принадлежать только моему сыну, и даже понюхать подушку, на которой он сидит, не посмеет ни одна девка с костлявой задницей. Скоро он научится воздавать ей ремнем за ее заблуждения.

– Если позволите, – произнесла я, не обращая внимания на начавшие пылать щеки, – боги даруют мужчинам власть, а женщинам – сыновей. Мое единственное стремление – вырастить ребенка, который стал бы мудрым правителем в этом государстве.

– Хорошо сказано, – согласился Тантал.

– Достаточно сказано, – Фиест швырнул на пол обглоданную кость, из-за чего псы с рыком вцепились друг в друга. – Так что теперь, дамы, больше никаких хмурых взглядов. Никакого перешептывания в коридорах, где, как вы думаете, нет моих ушей. Служите мне преданно, и у вас никогда не будет недостатка в землях или ренте, ваши кладовые будут переполнены. Атрей никогда не был так щедр, – он грохнул своим кубком по столу. – Что случилось с музыкой? Приведите танцовщиц!

Но даже кувыркающиеся женщины в коротких, как у мужчин, юбках не могли поднять настроения присутствующим в зале. Сторонники разговаривали так тихо и неразборчиво, что я почти не разбирала слов, кроме упомянутых раз или два имен Атреевых сыновей.

Фиест становился все пьянее. Его затуманенный взгляд то и дело возвращался к треножнику с парящим котлом в центре просторного зала, затем он усаживал себе на колени одну или двух танцовщиц и снова опорожнял кубок. На его лбу блестели бисеринки пота.

Я шепнула Танталу:

– Идем в нашу спальню, – скорее бы отгородиться дверью от этих людей.

Фиест пьяно тянул какую-то песню и ласкал бедро нубийской танцовщицы. В этот момент мы подошли к его столу, чтобы пожелать ему спокойной ночи.

– Это кто? – Фиест уставился своими налитыми кровью глазами на Тантала, будто наполовину ослепнув. – Который из них?

– Отец, это я, – ответил Тантал.

Нубийка успела отскочить в сторону, а Фиест сгреб моего мужа в свирепые объятия и заколотил сжатыми кулаками по его спине.

– Терпеть не могу твое смазливое личико, – произнес он и оттолкнул сына от себя.

Тантал обратил ко мне взгляд, полный скорби. Он намекал на то, что сегодняшней ночью мы услышим из спальни Фиеста его рев; кошмары вернутся.

Сегодня ночью во дворце будут кричать мертвые дети.

Мы вышли в широкий вестибюль с прохладным расписным полом. Ночь приглушила яркие краски настенных фресок. Обитая бронзой дверь была отворена настежь, и, пропустив нас, стражники откинули алый занавес, чтобы в зале стало не так душно.

После жара дымного очага я с удовольствием вдохнула несущий в себе успокоение воздух. Тантал приобнял меня за плечи и прижался щекой к моей щеке. Если Фиест наблюдал за нами из зала, то утром нам будет не избежать его насмешек. Но я все равно прильнула к Танталу, и мы пошли наверх.

Фиест настоял на том, чтобы наша спальня граничила с его. Нам приходилось терпеть не только его игрища с рабынями. Он нередко врывался к нам вполне осознанно, но при этом будто бы застряв в своих кошмарах. Наутро после таких ночей мы никогда не рассказывали ему о том, что он долгие часы проплакал, как младенец, в объятиях сына.

В моей груди разрасталась тоска.

– Мне надо посмотреть, как там Ифит.

Тантал потащил меня на кровать.

– Не сейчас, любовь моя. Ты только разбудишь его няню.

– Но это мой ребенок.

В ответ на мой раздраженный тон он улыбнулся:

– И самый везучий на свете, потому что у него такая мама.

Муж коснулся моих волос, которые я начала отращивать со времен девичества, когда они еще были обриты. Он вытащил гребешки и шпильки, с помощью которых служанки создали на моей голове иллюзию послушных женственных кудрей, и от того, как их кончики щекотали мне шею, я снова ощутила себя девчонкой.