Сьюзен С. Уилсон – Месть Клитемнестры (страница 4)

– Дай своему ребенку сиську, женщина, – брякнул сторонник, – если не хочешь пойти с нами.

Его сообщник пристально посмотрел в темный коридор.

– Панов уд! Пора уже.

Раздался звук шагов – к нам кто-то приближался. Прежде чем я успела разглядеть, кто идет, сторонники бросили свою жертву. Тот, что очень грубо разговаривал со мной, схватил меня за плечо и впихнул в детскую. Он захлопнул дверь у меня за спиной как раз в тот момент, когда няня хотела ринуться за мной следом. Я услышала, как кто-то ударил ее, раздался глухой удар об пол.

Ифит голосил во все горло. Я прижала его к себе слишком крепко и хорошо это понимала, но мои мускулы свело. В коридоре открывались и захлопывались двери. Был слышен скрежет мечей.

В себя меня привел рык какого-то мужчины. Я положила Ифита в колыбель и придвинула к двери нянькину кровать. Она была слишком легкой, чтобы послужить преградой, – всего лишь натянутая на деревянную раму воловья кожа. Я в отчаянии оглядела комнату. Какая еще есть мебель? Стол. Скамейка на трех ножках. Я водрузила их на кровать, поверх перевернутого стола взвалила сундук, а рядом с ним поставила колыбель.

– Папа придет, – прошептала я своему ревущему в колыбельке ребенку. Я прижала его к груди. – Дедушка придет.

Я представила себе Фиеста в зале, как он в окружении толпы сторонников покачивается на одной ноге и поглощает предназначенное для богов вино. В этом посягательстве не было ничего неожиданного: сторонники планировали бунт. Я представила себе мужа, просыпающегося в нашей кровати, мальчика-пастушка Тантала, ни разу в жизни не бывавшего в бою. Ох, только бы они не причинили ему вреда! Пусть свергнут Фиеста и оставят на троне одного только Тантала.

– Папа придет, – рыдание застряло у меня в горле.

Что-то ударило в дверь. Дерево треснуло, кровать отбросило. Снаружи донеслось приглушенное ругательство.

Я отскочила назад, спрятав Ифита между собой и стеной.

Еще один удар. Отлетела скамья. Она откатилась к нам. Третий. Дверь раскололась. Колыбель, сундук и стол с грохотом рухнули на пол.

В комнату ворвался мужчина. Даже в тусклом свете ламп, проникавшем из коридора, было видно, что его лицо и латы блестят от крови. В несколько больших шагов он подошел ко мне.

– Тантал? – услышала я собственный голос.

– Мертв, – его мускулистые руки протянулись ко мне. Он оторвал от моей груди Ифита. Его голос, заглушаемый моими воплями, прозвучал хрипло. – У меня не было выбора.

Не было выбора. Время и мое сердце остановились.

Он взял моего малыша за спеленутые ножки. Ифит задохнулся в неистовых рыданиях. Я бросилась на мужчину. Он, наверное, был из гранита. Каменной ладонью он толкнул меня в лицо и швырнул на пол.

– Отвернись, – велел незнакомец.

Он замахнулся моим ребенком, будто тот был метательным снарядом, а несокрушимая стена – бескрайним, пустым небом. Я попыталась встать. Руки и ноги не слушались, я повалилась вперед.

Не стану описывать звук, который я услышала потом, хотя во сне я постоянно слышу его снова и снова. А дальше остались только женские крики, мои.

Глава 3

Я лежала в незнакомой мне кровати; должно быть, кто-то отнес меня сюда. Ночь прошла, а возможно, две или три. Я свернулась калачиком. Быть может, у меня получится свернуться так плотно, что я исчезну и никто и никогда меня не дозовется.

И каждый раз раздавался голос какой-то женщины:

– Поешьте чего-нибудь. Выпейте. Вам надо сесть.

Время от времени, мои губы смачивались вином, а в рот совали ячневую кашу. Я позволяла ей стекать по подбородку.

– Говорят, вы были благоразумной дамой, – настаивал голос, – так соберитесь с силами.

«Оставьте меня в воспоминаниях о моем ребенке, – беззвучно ответила я этому голосу. – Оставьте меня с моими кошмарами».

Однажды порыв ветра колыхнул покрывало на кровати, и дверь комнаты открылась. Заговорил какой-то мужчина, резко и быстро. Был ли это стражник, раб или сын Атрея, мне было все равно, хотя последнему я должна была бы вырвать сердце. Я, конечно же, понимала, что мой мир разрушили именно они, сыновья Атрея.

Он спрашивал, готова ли я.

– Дайте мне еще несколько дней, – ответила женщина ласковее, чем обращалась ко мне, – пожалуйста.

– Чем быстрее мы с этим закончим, тем лучше, – огрызнулся мужчина.

А в другой раз я услышала, как Тантал шепчет мне на ухо: «Отвернись». Чьи-то пальцы погладили мою руку. Я открыла глаза и увидела, как надо мной ритмично двигается убийца моего ребенка в окровавленных латах. «Гименей, о Гименей», – запел хор детских голосов. Я отвернулась и заплакала.

– Фу ты, госпожа. От слез никогда не было толку, – произнесла женщина. – Пора идти мыться.

– Уберите его от меня, – рыдала я. – Я чувствую его запах.

Она сгребла меня в охапку, деловито, как мать, но без подобающей нежности. До этого момента я так ни разу и не видела эту женщину. Она была чуть старше меня, с узким лицом, узкими бедрами, и все у нее было узким, а лицо было не добрым и не злым. Она взяла с прикроватного столика килик[2], приставила его край мне ко рту и приподняла подбородок, заставив проглотить кислое вино. Отломив несколько кусочков пирога с тмином, она пропихнула их мне в рот.

– Так сойдет, – сказала она. Обхватив за плечи, она повела меня к стоявшей в центре комнаты глиняной ванне и опустила в прохладную воду.

Мне должно было быть стыдно от такой слабости; моя реакция была неестественной – я не думала о том, что должна жить и совершить возмездие. Согнув колени, я заскользила спиной по гладкой поверхности ванны, пока лицо не оказалось под водой. Женщина подтянула меня выше, просунув руки мне под мышки. Я снова соскользнула вниз. Она вытащила меня. Я соскользнула.

Так и продолжалось, пока она не попыталась вытащить меня из ванны. Я напряглась и сделалась как каменная – это легко, – и тогда она выбежала в коридор. Ее крики стихли, когда моя голова погрузилась под воду, и вода залилась мне в рот и ноздри.

Тело отказалось мне повиноваться, а может, боги хотели, чтобы я жила, потому что горло перехватило. Я могла только плакать от бессилия, и слезы мои были столь же бесполезны, как капли дождя в Эгейском море.

Какой-то человек, вовсе не бог, вытащил меня из ванны и, как ребенка, отнес обратно на кровать. У него были широко раскрытые голубые глаза и похожее на полную луну лицо; я посмотрела на него со всей своей ненавистью к этому миру. Он заморгал и опустил взгляд на мой голый живот. Щеки его сделались ярче золотисто-рыжих волос. Он отвернулся.

– Она поправится? – спросил мужчина.

– Должна, – ответила женщина. – Господин, разве вы не…

– Ой, прошу меня извинить! Надо идти, – мясистая спина мужчины напряглась, как будто он собирался снова на меня взглянуть. – Если вы в порядке, госпожа.

У меня в горле забулькал смех, тело затряслось, и он поспешил уйти. Выходя из комнаты, он споткнулся, зацепившись мыском. Все стало пугающе понятно, будто я вылупилась из кокона, из удушающей темноты. Я знала, кто этот человек и что меня ждало сегодня.

– Я в порядке! – хрипло выкрикнула я, хотя к этому моменту он, возможно, был уже внизу и успел наполовину пересечь двор. – А ты струсил! – Я встала, и с меня закапала вода. – Это ведь плохо, Елена? Мой жених увидел меня обнаженной.

Женщина уставилась на меня.

– Меня зовут не Елена, а Гармония. Идемте, я вытру и смажу вас.

Я вытянула руки, чтобы она смогла протереть их тканью.

– Глупые игры ни к чему, сестренка, не сегодня. Поторопись и одень меня. И пообещай, что не будешь строить ему глазки во время свадебного торжества.

Она молча вытерла меня.

Я придержала волосы, пока она втирала душистое масло мне в шею и плечи.

– Должна признать, я надеялась, что Тантал окажется симпатичным, но мы, женщины, должны любить своих мужей независимо от этого. Ох, мне правда хочется, чтобы ты поехала со мной в Микены.

Она подвела меня к столу, уставленному шкатулками из слоновой кости. Я коснулась одной из этих маленьких коробочек и отдернула руку.

– Откуда это все?

– Из вашей прежней спальни. Садитесь, госпожа.

Она, конечно, лгала. Мама сочла бы такие шкатулки чересчур экстравагантными для незамужней девушки. Я опустилась на скамью и закрыла глаза, пока открывались и закрывались крышки этих шкатулок, выпуская резкий запах пудр и красок. Кисть трепетала на моем лице, грудях и руках. Я не понимала, сплю я или нет. Если бы эта… эта особа, которая, похоже, все-таки была не Елена и которая назвала себя Гармонией, не останавливала свою работу, чтобы поддержать меня за плечи, я могла бы свалиться со скамьи.

В какой-то момент она заколола мне волосы и подняла на ноги. Она спрятала мои ноги под тяжелыми юбками и продела мои руки через рукава кофточки. Тело мое было ватным, неподатливым. Она водрузила мне на голову венок из цветущего мирта.

Дверь распахнулась, и в комнату ворвалась стайка служанок – некоторые смутно знакомые, остальные совсем чужие.

– Вы принесли украшения? – спросила у них женщина.

Служанка протянула ларец и подняла крышку, чтобы женщина вытащила несколько предметов. Я стояла неподвижно, как наряжаемый жрицей идол – отрешенная, равнодушная, – пока женщина не повесила мне на шею золотое кольцо с печаткой. Я схватила кольцо, провела пальцем по вырезанному изображению печати. Две львицы по бокам, передние лапы на алтаре… свернувшаяся змея – символ перерождения… перерождения в доме мужа. В доме Фиеста.