Сьюзен Эйшейд – Госпожа Смерть. История Марии Мандель, самой жестокой надзирательницы Аушвица (страница 35)

В подростковом возрасте Маргит занималась музыкой, играла на кларнете и фортепиано в женском духовом оркестре в Германии. В 1938 году ее группу попросили сыграть вступительный марш к речи и выступлению Гитлера на митинге в Дрездене. Юных музыкантов попросили подготовить «Баденвейлерский марш», и это событие произвело на пятнадцатилетнюю Маргит яркое впечатление.

– Мы репетировали полночи. Я уже устала и клевала носом; мне первый раз в жизни устроили выволочку. Выступление было очень зажигательным. Гитлер был так доволен, он пожал руку каждому из нас. Мы были просто счастливы, потому что нам больше не нужно было играть! Встреча с Гитлером не произвела на меня особого впечатления. Я не очень хорошо относилась ко многому из того, что он делал. К тому же рукопожатие Гитлера было вялым, и он был в перчатках⁵.

Музыкальное образование Маргит и любовь Марии к музыке легли в основу их дружбы.

Маргит не знала ни о Марии, ни о преступлениях, в которых ее обвиняли, поэтому ее впечатление о Марии и привязанность к ней сложились исключительно из их общения во время заключения. Сейчас, оглядываясь назад, Маргит вспоминает, что Мария всегда прямо смотрела в глаза, ступала решительной и уверенной походкой, была дисциплинированна в речи и телодвижениях и не жестикулировала во время разговора. Она была немного выше самой Маргит. «В основном она скучала по свободе и родным»⁶.

В конце концов, когда они узнали друг друга получше, зашла речь о лагерях. Когда Маргит спросила: «Неужели все было так плохо?», Мария ответила: «Да, но в одиночку я не могла ничего с этим поделать. Я отвечала за порядок, и если [заключенные] не делали то, что я им говорила, я должна была их наказать»⁷.

У Маргит много хороших воспоминаний о Марии, и она сразу же нашла с ней общий язык.

– Она была очень честной и все делала для меня. Ее характер [мне] казался очень хорошим. Она была очень милым человеком. Это [то, что выяснилось позже] действительно было не так… Sie war ‘ein liebe Mensch. [Очень была хорошим человеком]. Все, что она делала, она делала на сто процентов⁸.

Маргит вспоминает прогулки с Марией перед душем, во время которых они разговаривали о музыке: «Мария очень любила музыку!»

Правда, шутить удавалось редко. «Мы не могли там по-настоящему посмеяться. Сказать по правде, от всего сердца, смешного там не было ничего»⁹.

– Она всегда говорила о своем отце. Она рассказывала и о своих братьях и сестрах, но больше о том, как она обидела отца¹⁰.

Позже, после того как Маргит оправдали и освободили, она вернулась домой в Германию и написала письмо Францу Манделю.

– Я пробыла с Марией два года, мы делили с ней великое горе и немножко радости, а только в таких условиях и можно по-настоящему узнать другого человека. Я должна сказать, что Мария была во всех отношениях хорошим товарищем. Я утверждаю, что все, что [говорилось о ней], было ложью и обманом¹¹.

Глава 61

«К ним относились с уважением»

В том костюме я могла выйти на любой подиум, насколько он был красив!

Продолжалась повседневная жизнь, и по большей части к заключенным нацистам относились цивилизованно. Бывший военнослужащий, служивший в Дахау, вспоминает:

– Мы уважали их, потому что они тоже были солдатами, а нас учили уважать каждого солдата. Нельзя унижать их, нельзя пинать их, в общем, относиться так же, как они поступали с евреями и все такое. Я знаю, что они поступали плохо, но к ним относились нормально, так же, как я бы хотел, чтобы относились ко мне².

Маргит соглашается с этим заявлением:

Амисы [американцы] разрешали нам читать книги, и у нас была туалетная бумага. Там был старый коммерсант, у которого была стопка блокнотов. Мы вклеивали записки в корешки этих книг.

Американцы нам доверяли. Они разрешили нам записать номер камеры. Спереди. А потом они отправляли записки на волю и обратно, исполняя роль почтальонов между камерами. Рядом был большой зал, и почти каждый вечер немцы давали концерты. Они пели и сочиняли музыку для амисов, и мы все слышали. В Дахау я лежала на верхней койке, где были окна. Мы открывали их и слышали пение. «Die kleine Stadt will schlafen gehen» («Маленький город засыпает»). Я до сих пор слышу эту песню…³.

Заключенные, в том числе Маргит и Мария, получали много послаблений. «В Дахау у нас много чего было. Я получила от американцев все, что нужно, – нижнее белье, такое теплое, рубашки и все остальное. А еще нам давали одеяла, зеленые одеяла»⁴.

Маргит восхищалась тем, что Мария была талантливой швеей.

Руки у нее росли откуда надо. Она была очень талантлива. Хотя я была в добром здравии, у меня не было теплой верхней одежды, которую можно было бы носить, когда зимой Мария сказала: «Знаете что? У меня есть хорошее зеленое одеяло от амисов, оно очень толстое и из двойного материала». По краю одеяла шел какой-то тканый узор, и края были очень красивыми⁵.

Обе женщины распороли концы и распутали достаточно ниток для работы. Маргит спрятала в манжете брюк маленький кусочек бритвенного лезвия и швейную иглу. В результате у них было все необходимое. Мария каким-то образом окрасила материал в коричневый цвет, чтобы он «не выглядел так по-американски».

Работая в камере, при очень слабом освещении, Мария сшила Маргит костюм. Не снимая мерки швейным метром, она сшила костюм, руководствуясь лишь своим воображением и талантом.

Я стояла перед глазком в двери камеры, а Мария с помощью бритвенного станка шила сначала брюки, а затем маленький пиджак. В том костюме я могла выйти на любой подиум, вот насколько он был красив! Мария была мастерицей на все руки! Костюм был безупречным и сидел на мне как влитой. Красота и шик! Невероятно! Поверить было невозможно, что она сделала его в темноте, без освещения. Я гордилась этим костюмом!⁶

Маргит носила этот костюм на протяжении всего периода заключения и еще несколько лет после возвращения домой в Германию. «Потом, когда я заработала деньги, я смогла купить себе кое-какой одежды. С тяжелым сердцем я отдала свой еще не износившийся костюм в комиссионку»⁷.

Дни в камере проходили за чтением, разговорами друг с другом и тайными занятиями, например, шитьем. Вечерами было сложнее. В воздухе стоял дурной запах, который прозвали «ароматом Дахау», из-за которого заключенных мучила бессонница. Когда шел дождь, запах усиливался и придавал прежним ужасам лагеря еще большую осязаемость⁸.

К этому времени заключенные были в курсе судебных процессов, которые велись по всей Германии в отношении других нацистских преступников. 20 ноября 1945 года начался Нюрнбергский процесс. Высшие нацистские чиновники были лицом режима. Теперь они должны были ответить и заплатить за свои преступления⁹.

Мария внимательно следила за процессом в Нюрнберге. В списке ее личных вещей есть планшет со стенографическими заметками о ходе этого процесса, сделанными, вероятно, когда она слушала радио в Дахау. Она узнала о смертных приговорах многим своим бывшим коллегам, в том числе Йозефу Крамеру, Францу Хёсслеру и Ирме Грезе.

26 июня 1946 года Макс Кёгль, бывший комендант Марии в Равенсбрюке, повесился в своей камере в Дахау. Через несколько месяцев, в конце августа, женщины начали подозревать, что их переведут в другое место.

Когда Маргит неожиданно заболела, перевод отложили. Она и ее сокамерницы, включая Марию, регулярно отправлялись на полуденные прогулки по пути в душ.

Одна из девушек очень много воровала, и когда мы проходили мимо кухни и грядок с овощами, она украла капусту и спрятала ее в штаны. Когда мы вернулись в камеру, она вытащила ее из штанов!

Ну и, само собой, нам давали завтрак: мюсли с большим количеством фруктов, крепкий кофе и выпечка, или что там еще полагается на завтрак. Но у нас не было ничего свежего, никакой зелени, и мы были в восторге от капусты, все до единого¹⁰.

Вскоре после этого, когда Маргит была в душевой, один из врачей заметил, что у нее по всей передней части тела появились красные пятна. Ее отвезли в больницу, где заподозрили скарлатину, но в итоге выяснилось, что болезнь вызвана запрещенной капустой и не является заразной. Затем у Маргит нашли аппендицит. Лечащий врач узнал, что Маргит и ее сокамерницы занесены в список заключенных, которых должны вскоре перевести. Он отправил Маргит на операцию по удалению аппендикса, из-за чего задержалась отправка остальных заключенных. «Весь поезд ждал меня. Все ждали, пока я оправлюсь»¹¹.

Наконец, 26 июля 1946 года женщин перевели в американский изолятор в Людвигсбурге. Маргит вспоминает это время как время, когда напряженность пошла на спад. «В Людвигсбурге мы смеялись и шутили»¹².

Глава 62

Выдача

Мне стоило титанических усилий выжить, пока меня доставляли из Германии в Польшу.

В июле 1946 года Мария и Маргит были отправлены в Людвигсбург, где их продержали два месяца. Второго сентября их перевели в Регенсбург, а затем, 4 сентября 1946 года, выдали Польше вместе с семьюдесятью семью мужчинами². «Перевозка проходила через Чехословакию, длилась долго и была ужасной»³.

В день отправки охранники обнаружили, что пятеро заключенных сбежали. Второй лейтенант США Честер П. Беднарчик, американский командир, сообщил, что побег произошел на железнодорожной станции Швандорф.