Сьюзен Эйшейд – Госпожа Смерть. История Марии Мандель, самой жестокой надзирательницы Аушвица (страница 29)

Лингенс-Райнер отчетливо помнила, что Мандель любила дарить подарки, особенно чужие вещи.

– Иногда я просила разрешения писать своему сыну маленькие письма с рисунками¹⁷. Старшая надзирательница не только каждый раз выдавала мне разрешение, но и проявляла свою симпатию, вкладывая мне в руку что-нибудь, например, сухофрукты или банку сардин. Я брала подарок, не понимая причины такой щедрости, и уходила.

Мандель также дала Лингенс-Райнер направление на склад посылок и велела ей взять себе «какую-нибудь посылку получше»¹⁸.

Станислава Рахвалова, заключенная, у которой было много неприятных встреч с Мандель, также отметила проявления доброты со стороны Марии.

Я помнила, что в этой женщине тоже есть человеческие чувства. Однажды, на отборе венгерских евреев, она сжалилась над девочкой-подростком, которая вдруг начала танцевать перед ней босиком, среди свертков, людей, хаоса и криков разнимаемых заключенных. Девочка танцевала какой-то красивый, причудливый танец и в конце концов склонилась к ногам главной надзирательницы с молчаливым призывом позволить ей поступить в лагерь вместе с матерью. Один жест Мандель спас им жизнь, и они проследовали в лагерь счастливые, потому что [были] вместе. Она [Мандель] даже вспомнила о них позже, и они обе стали начальницами бараков в Krätzenblock [8]^{, 19}.

В Аушвице низкий порядковый номер на руке заключенного значил, что этот человек прожил гораздо больше, чем обычно жил среднестатистический узник. Даже персонал относился к таким долгожителям с некоторым уважением. После того как Мария пробыла в лагере четыре месяца, она отдала приказ не участвовать в выбраковке любой здоровой женщине с низким четырехзначным номером. Для примерно трехсот молодых женщин из самого первого транспорта в Аушвиц, до сих пор остававшихся в живых, это стало значительной передышкой, и многим из них удалось выжить²⁰.

Хотя скрипачка оркестра Зофия Циковяк прекрасно осознавала жестокость Мандель, она в то же время очень глубоко задумывалась о ее мотивах. Она считала, что существовало две Мандель: более жестокая Мандель из Равенсбрюка и Мандель из Аушвица, чье высокое положение не позволяло ей проявлять такую же жестокость.

Зофия не раз была свидетелем того, как Мандель избивала людей у ворот. Позже она заметила:

– Между собой мы обсуждали, что она делала это скорее для показухи перед подчиненными, чтобы показать, как они должны себя вести, а не из врожденного садизма. Таубер точно был садистом, как и Дрекслер – его заместитель. Но я бы не сказала, что у Мандель были какие-то садистские наклонности.

Зофия признала, что, когда Мандель распускала руки, это было ужасно.

– Но я не могу сказать, что она с наслаждением терзала заключенных. Скорее она заботилась о том, чтобы произвести на персонал впечатление очень важного человека²¹.

Глава 50

Лагерные дети

«Зеленая трава, зеленая трава у меня под ногами, я потеряла своего милого, мне придется искать милого или свою любовь. Его нет здесь, его нет там, но должен же найтись кто-то и для меня».

Мария всегда мечтала о детях. Больше всего она хотела стать матерью, но у нее так ничего и не получилось. Вместо этого любовь Марии часто доставалась детям членов семьи. Она была очень привязана к трем сыновьям своей сестры Анны и послала своим любимым племянникам красный грузовик и пару лыж, купленных в Польше. Эти лыжи сохранились до наших дней – потрепанные, но исправные.

В Биркенау она часто отвлекалась от своих профессиональных обязанностей из-за постоянной одержимости детьми. После неудачной помолвки в Мюнцкирхене Мария закрутила серию романов с высокопоставленными мужчинами в различных лагерях, где проходила службу. Ни от одного из этих мужчин она не забеременела, и ее бездетность или, возможно, даже неспособность иметь детей стала причиной многочисленных попыток общения с детьми, которые появлялись среди прибывавших узников.

Мария носила с собой пирожные и шоколад и часто посещала детские бараки, чтобы раздать угощения. Станислава Рахвалова рассказывала:

– Я несколько раз видела ее с улыбающимися детьми на коленях, прекрасную в своей радости, потому что дети бежали к ней в веселой суматохе и протягивали руки за подарками².

Мария также могла защищать детей в лагере. Однажды заключенная, отвечавшая за карантинный барак, вывела детей на улицу поиграть. Когда они обнимались всей толпой, то потеряли равновесие и попáдали на землю. Внезапно смех и хихиканье обернулись мертвой тишиной; заключенная подняла голову и увидела Марию, гневно кричавшую:

– Ты же польская мать! Как ты могла быть такой беспечной? Дети могли пострадать!

Заключенная была уверена, что ее накажут, но в итоге ей лишь посоветовали «быть осторожнее»³.

В другой раз Мария подошла к «чрезвычайно красивой и сильной» беременной немке. Мария попыталась объяснить ей, как глупо усложнять свою жизнь в лагере рождением ребенка без отца, а затем неожиданно попросила ее отдать ребенка ей. «Я так несчастна, потому что у меня нет детей – они были бы мне как родные»⁴.

Время от времени Мария «усыновляла» ребенка, который привлекал ее внимание, например, интересного мальчика-сироту из числа цыган, который сносно говорил по-немецки. Мальчику было около пяти лет, и он стал любимцем эсэсовцев, которые обнимали его и катали на лошадях, а для ухода за ним выделили заключенную. В декабре 1943 года Зофия Улевич лично видела, как Мандель везла цыганского ребенка на санках, плотно укутав его одеялами, чтобы согреть, и привязав для безопасности.

– Она специально опрокидывала санки, поднимала его и громко смеялась. Цыганскому мальчишке это нравилось, и он смеялся вместе с ней. Он был хорошим ребенком, ему повезло, он мог выжить.

Затем пришел приказ ликвидировать цыганский табор, и мальчика тоже отправили в печь⁵.

Несколько уцелевших участников оркестра живо помнят, как Мария вытащила из одного транспорта другого маленького, светленького мальчика. Семь дней они были неразлучны, везде ходили вместе, Мария одевала его в специальную одежду и окутывала теплом. На восьмой день Мандель отправила ребенка в газовые камеры⁶.

Скрипачка Зофия Циковяк вспоминала, что была уже осень, когда она пришла с мальчиком, «милым ребенком, который очень доверял ей, был очень открытым». Мария попросила оркестр сыграть короткую композицию, и ребенок начал танцевать под музыку.

– Он начал танцевать, как танцуют дети. И что интересно, ребенок продолжал держать ее за руку. Я это помню, потому что через некоторое время, не знаю, через сколько, я увидела ее на дорожке у железной дороги; она вела его в крематорий, и это меня парализовало. Я мучилась вопросом: «Как это возможно?»⁷.

Глава 51

Ребенок, которого съели крысы

Вот почему я не могла позволить себе даже малейшей слабости по отношению к матерям и детям. Когда я видела, как самых маленьких уводят в Бункер, все, что я могла думать, это: «Несколькими еврейскими сопляками меньше; это дети, которые никогда не вырастут в мерзких взрослых евреев».

Станислава Рахвалова, которой предстояло сыграть важную роль в будущем Марии, всегда отмечала эту двойственность в ее характере. То, как она однажды «усыновила» ребенка, а на следующий день участвовала в выбраковках на железнодорожной рампе, где были дети, которые шли прямо на смерть, а она спокойно наблюдала за этим. «И то и другое была Мандель»².

После войны появилось много свидетельств того, что Мандель проявляла особую жестокость по отношению к беременным матерям и новорожденным детям. Хотя на суде она отрицала это («После родов матерей помещали в больницу, где им обеспечивали медицинское обслуживание и уход за детьми»³), существует множество доказательств обратного.

Анна Паларчик рассказывала, что часто видела в лагере, как новорожденных детей клали в машину «Скорой помощи», словно помещали на своего рода склад.

– Их клали туда, и они оставались там до самой смерти. В сорок втором году, если беременная женщина поступала в лагерь, ни она, ни ребенок не оставались в живых⁴.

Доктор Костюшка вспоминал, как новорожденных детей топили, а затем сжигали в печи, как младенцев в возрасте нескольких месяцев забирали у матерей и убивали⁵. Александр Кинский позже рассказывал, что Мандель заморила голодом ребенка⁶, а Антонина Пятковская поведала об одном случае, когда Мандель приказала выбросить новорожденного ребенка за пределы барака, где его съели крысы⁷.

Пятковская также рассказала, что в 1942 году по приказу Мандель беременных женщин и младенцев убивали уколами фенола⁸. Доктор Костюшка согласился с ней, заявив, что Мандель отправляла беременных женщин в газовую камеру или убивала их уколами фенола⁹ и что из-за условий содержания в женском лагере почти все рожденные там дети умирали¹⁰.

На последующем суде над Мандель было отмечено несколько особых случаев. Среди них – жестокие действия Марии во время ликвидации чешского семейного лагеря, а также другой случай, когда из Витебска прибыл транспорт с русскими женщинами, и она забирала детей из рук матерей, бросая их «как камни» в машины, стоявшие наготове, чтобы отвезти детей в газовые камеры.

Люба Рейсс рассказала, что во время одного из отборов Мандель заметила среди заключенных молодую гречанку, очень красивую и здоровую, на позднем сроке беременности. Мандель отправила ее в блок 25.