Сьюзен Эйшейд – Госпожа Смерть. История Марии Мандель, самой жестокой надзирательницы Аушвица (страница 27)

В итоге оркестранткам устроили две прогулки за город, одну ранней весной, другую чуть позже. Сегодня уцелевшие лелеют эти воспоминания.

– Было тепло, в окрестностях было много прудов, и девушкам разрешалось купаться и вообще расслабляться, разговаривать друг с другом, садиться и отдыхать. Это было нечто сказочное. Потрясающее…⁷

Во время второй прогулки заключенных сопровождали только две женщины-надзирательницы, одна из которых была Ирма Грезе с собакой. Зофия Циковяк вспоминает, что в то время как некоторые девушки купались, она не плавала, а сидела у дерева. Когда пришло время уходить, Зофия отстала, а потом поскользнулась. Собака бросилась за ней (ее так выдрессировали), но веревка обвилась вокруг запястья Грезе и потянула ее вниз вслед за Зофией и собакой. Завязалась суматоха, все полетели на землю, распластавшись у пруда.

– Момент веселья посреди безумия. Комедия оплошностей! Все попадали плашмя!⁸

Все, включая Грезе, рассмеялись, пораженные в тот момент нелепостью ситуации. Никаких неприятных последствий не последовало.

Глава 47

«Оркестр означает жизнь!»

Если мы не играли хорошо, нас ждала газовая камера.

Мандель была в восторге от того, как Альма руководила оркестром. Она прониклась к ней искренним уважением, несмотря на то что Альма была заключенной и еврейкой. Женщины были близки по возрасту (в 1943-м Марии был тридцать один год, Альме – тридцать семь), обе австрийки, немецкий был их родным языком. Альма, симпатичная женщина с длинными темными волосами, на которых начала появляться седина, и Мария, живое воплощение светловолосой голубоглазой представительницы арийской расы, завязали своеобразные отношения. Нивиньская вспоминала, что Альма обладала очень сильным характером. «Она тоже была красива, но по-другому, и была ростом выше Мандель. Своей осанкой, исполненной достоинства, она внушала уважение»².

Весь лагерь гудел от сплетен, когда Альму заметили в кабинете Марии, сидящей в кресле и наслаждавшейся обычным разговором. Это произвело фурор. Мандель обращалась к Альме не иначе как «фрау Альма», а та рассказывала истории о своей концертной карьере, о сценах и торжественных приемах, где ей довелось выступать. Женщины были потрясены тем, что Альме разрешалось сидеть! «В истории лагеря не было ни одного подобного примера. Это было невероятно! НЕВЕРОЯТНО!»³. Мария относилась к Альме с неким благоговением, неоднократно говоря ей, что она будет последним человеком, который когда-либо войдет в газовую камеру⁴.

Музыка Альмы и ее выступления особенно глубоко тронули Марию. «Когда я наблюдала за ней во время успешного концерта, особенно во время нового выступления Альмы, то ее лицо сияло, буквально светилось радостью. На лице появлялось выражение глубокой проникновенности. Когда Альма солировала, в глазах Мандель читалось изумление, настолько хорош был конечный продукт»⁵.

Элен Шепс вспоминает:

– Мандель очень восхищалась Альмой Розе, нашим дирижером. Несомненно, именно поэтому она «благоволила» к участникам оркестра. Она часто передавала нам небольшие посылки, которые, вероятно, были вещами умерших людей!⁶

В свою очередь, Альма прикладывала много усилий, чтобы составить интересные программы для воскресных концертов. Некоторые музыканты бунтовали против включения более легких произведений, учитывая атмосферу лагеря смерти. Но Альма всегда твердила, что «оркестр означает жизнь!»⁷.

Временами Альма пользовалась своим влиянием на Марию, чтобы выпросить у нее дополнительную еду для музыкантов, но, похоже, старалась не злоупотреблять этой возможностью. Ведь Мандель уже предоставила женщинам оркестра значительные преимущества, включая прогулку на природе после визита Эйхмана⁸. Поэтому Альма не хотела просить эсэсовцев о слишком больших одолжениях.

Скрипачка Виолетта Жаке вспоминала, как Мандель однажды сказала Альме: «Если вам нужен хлеб, то попросите меня. Я распоряжусь, чтобы его раздали»⁹. Через несколько дней девушки напомнили Альме об этом предложении, и она отказалась, сказав, что они плохо сыграли на последнем концерте. Это вызвало некоторое недовольство. По мнению близких к Альме людей, она отказалась от услуг эсэсовцев, пытаясь сохранить достоинство и собранность и вдохновить оркестранток вести себя так же. Альма считала, что такая жесткая дисциплина необходима для защиты жизни каждого из них. У нее также было тонкое чутье относительно того, как далеко она может зайти в общении с Мандель.

Такой же смелой Альма была в общении и с другими нацистами, помимо Мандель. Во время одного воскресного концерта несколько эсэсовских женщин в зале начали смеяться и ругаться. Альма остановила музыку, сделала глубокий вдох и сказала: «Я не могу так играть». Разговоры прекратились, и оркестр продолжил играть¹⁰.

Заключенные всегда поражались тому, что Альма перечила эсэсовцам. Анита Ласкер-Валль подчеркивает:

– Она вызывала у нас безусловное и абсолютное уважение, и, судя по всему, у эсэсовцев тоже. Я не сомневаюсь в том, что права, когда говорю, что она занимала уникальное положение¹¹.

Со своей стороны, Мандель имела дело с другими надзирателями и эсэсовцами, особенно с Марго Дрексель и Антоном Таубером, которые открыто выступали против оркестра и считали его участников лентяями. Таубер настаивал на том, чтобы музыкантам поручили обычную работу.

Считая, что для поддержания исполнительского уровня оркестра ей необходимо повышать качество исполнителей, Альма спровоцировала некоторый конфликт, когда начала добавлять в состав оркестра евреев. Когда Мандель заметила, что в оркестре появились новые музыканты с семитскими чертами лица, это стало проблемой. Всякий раз, когда Мария была чем-то расстроена, взволнована или тронута, ее лицо покрывалось большими красными пятнами или крапивницей. В тот момент ее лицо тоже пошло пятнами, и она возмущенно рявкнула на Альму, заявив, что не желает иметь «еврейский оркестр»¹². Оставшиеся в живых музыканты помнят, как побледнело в этот момент лицо Альмы.

Во время следующего разговора в лагерном кабинете Мандель снова «накричала на Альму за то, что она замышляет против польских женщин и потворствует еврейским музыкантам», и обвинила ее в том, что она освобождает заключенных арийцев и ставит на их место евреев. Мария заявила, что запрещает Альме переводить арийцев на другие должности без ее на то разрешения. В конце концов обе женщины пришли к непростому перемирию: Альме было разрешено принимать еврейских музыкантов, но приказано поддерживать оптимальное равновесие между количеством еврейских и нееврейских исполнителей¹³.

Альме приходилось ежедневно ходить по непростой дорожке, балансируя между потребностями своих девушек в оркестре и постоянным давлением со стороны Мандель и других эсэсовцев. Она всегда знала, что отношения, которые сложились у нее с Мандель, будут лишь настолько крепкими, насколько хорошо будет играть оркестр.

– Альма несколько раз упоминала, что оркестр должен играть хорошо, потому что пока он играет хорошо, мы будем нужны. Если оркестр не будет играть хорошо, мы все отправимся в газовую камеру, а затем – в крематорий¹⁴.

Что касается Марии, то благодаря таланту Альмы оркестр стал предметом ее гордости. Она гордилась тем уважением, которое он ей приносил. Гордилась, что высокопоставленные мужчины-офицеры в лагере теперь старались приходить на концерты. Гордилась, что благодаря Альме итоговый продукт был так хорош.

Мария также находила в музыке спасение, даже утешение. Музыка позволяла оставить лагерь, грязь, череду смертей и мечтать о другой жизни, где ее обязанности не будут обходиться такой, по ее мнению, дорогой ценой.

Глава 48

Рождество в Аушвице

Снаружи пылали огоньки высотой в метр, молодые люди [горели] в крематории, его присутствие в этой темной ночи торчало жутким перстом, а дурной запах разносился по всему лагерю. Даже в такой день они не переставали делать свое жуткое дело. Это и были в то время мои рождественские свечи.

Рождество 1943 года выпало на середину очень холодной зимы. В канун Рождества Марию, немецких надзирательниц и Volksdeutsche («самых достойных немцев») пригласили на вечеринку в дезинфекционный блок. В меню был луковый суп и выступление лагерфюрера Хёсслера. Северина Шмаглевская вспоминает, что Хёсслер произносил банальную речь, полную избитых заверений, и обещал награды за хорошее поведение, при этом часто повторяя: Wir Deutsche! Wir Deutsche! Wir Deutsche! («Мы – немцы!»)².

Для развлечения приводили музыкантов. Одна юная музыкантка из оркестра ярко вспоминала свое первое Рождество в лагере:

– Я была совсем маленькой и совсем юной, моя голова была обрита. Эсэсовцы устроили вечеринку… Они попросили меня сыграть рождественскую песню на свирели. Они надели на меня розовое платье и розовую ленту – ленту повязали вокруг лица, как у зубного врача.

Девушка исполнила песню и наблюдала, как в ту же ночь труппа Берлинского театра была отправлена в газовую камеру³.

Рождество было единственным днем в лагере, который не начинался и не заканчивался перекличкой⁴, и позже Шмаглевская рассказывала о необычном концерте женского оркестра, на который были допущены все женщины, кроме тех, кто сидел в одиночной камере. Толпа женщин была взволнована отсутствием эсэсовцев и внимательно слушала концерт.