Сьюзен Эйшейд – Госпожа Смерть. История Марии Мандель, самой жестокой надзирательницы Аушвица (страница 26)

Мандель много раз дежурила у ворот, и скрипачка Зофия Циковяк вспоминает случай, когда они играли джазовую композицию, а заключенные женщины просто не могли уловить ритм, чтобы идти в ногу. Таубер вскочил в строй со своим хлыстом, вместе с другими надзирателями, с хлыстами наголо.

– Затем я увидела ее [Мандель], ту самую, которую я видела в нашей маленькой комнате, тоже среди рядов заключенных, свирепо бьющую их. Тогда меня охватил ужас¹².

Циковяк продолжает:

– Когда Мандель вскакивала в строй и начинала избивать людей, нельзя сказать, что она кричала. Это было… Я не могу подобрать слово, которое бы означало что-то большее, чем крик. Это было больше похоже на рев, на поведение животного – неконтролируемое, совершенно неконтролируемое¹³.

В обязанности оркестра входило также проведение концертов в здании больницы или в санчасти. Большинство женщин были слишком больны, чтобы слышать музыку, а другие не хотели ее слушать. Нередко музыка в больничном корпусе совпадала по времени с выбраковкой в газовые камеры. Музыка подгоняла лагерных служащих, или же отвлекала их от того, чем они на самом деле занимались¹⁴. Иногда оркестр также играл по прибытии транспортов с заключенными.

Для молодых музыкантов и их дирижера занятие музыкой в таком месте, как Аушвиц, оказалось суровым моральным испытанием, а для некоторых – и настоящим крестом. Хелена Нивиньская вспоминает о тяжелейших нравственных страданиях.

– Играть музыку в таком месте… Признаки глубокой депрессии были заметны у Альмы Розе и многих других¹⁵.

Альма, как и все музыканты, едва выживала. Манька Свальбова сравнила Розе с птицей, которая не может привыкнуть к тому, что ее держат в клетке, и постоянно калечит свои крылья до крови¹⁶. Альма вложила свои страдания и страх в работу, в напряженные репетиции и ожидания. Для многих молодых женщин под ее руководством, не привыкших к жесткой дисциплине, которую требует музыка, «физические и умственные усилия, связанные с ежедневными репетициями и выступлениями, были колоссальными». Нивиньская отмечает, что часто случались обмороки, а многие теряли сознание от крайнего физического и нервного истощения, вызванного многодневными репетициями¹⁷.

Население лагеря в целом также проявляло огромную неприязнь к оркестранткам, которые находились в лучших условиях. Это стало ежедневной дилеммой для музыкантов: должны ли они защищать себя и играть дальше или отказаться играть и обречь себя на более тяжелую жизнь или смерть? Хелена Нивиньская, близкая подруга Зофии Циковяк, рассказывала, что Зофия до конца жизни мучилась этими вопросами¹⁸.

Зофия, которой в лагере было всего восемнадцать лет, искренне любила Альму, ставшую важной фигурой в ее жизни. Спустя пятьдесят с лишним лет в ней осталось много неразрешенных эмоций: вина, печаль, гнев. Зофия вспоминала, как однажды ночью, когда они находились под Lagersperre – запретом покидать бараки, – они с Альмой выскользнули из блока и стояли в его тени, наблюдая за тем, как в лагере отбирали еврейских женщин для отправки в газовые камеры, прекрасно понимая, какая участь их ждет.

– Их везли в открытых грузовиках, голых. Они кричали. Она сказала мне тогда, что не хочет умирать таким бесчеловечным способом¹⁹.

Глава 45

«Она становилась красивой»¹

Когда Мандель слушала музыку, ее лицо становилось ангельски красивым.

После своих зверств в крематории они пришли к нам.

Казалось, Мария черпала силы в оркестре, чтобы заниматься остальными своими обязанностями. Порой после трудного дня, занятого выбраковкой или чем-то еще, она заходила в музыкальный блок и просила сыграть ей, чтобы успокоить нервы. Несколько заключенных заметили, как менялось ее лицо, когда Мария слушала музыку, увлеченно и с удовольствием⁴.

Когда Мария подходила к оркестровому бараку, перед ней появлялся посыльный с возгласом «Мандель идет!» или «Обер идет!»⁵. «Когда она входила, от нее веяло опасностью. Уходя, Мария выглядела более расслабленной, довольной. Каким-то образом музыка воздействовала на нее: это была своеобразная форма психотерапии»⁶.

Иногда Мандель просила Альму сыграть для оркестра какое-нибудь конкретное произведение. В других случаях она просто спрашивала: «Что нового? Что нового может сыграть оркестр?»⁷. Хелена Нивиньская заметила, что все музыканты знали, что если они сыграют плохо, то рискуют навлечь на себя гнев Марии. «Однажды Мандель бросила палочку в девушку-гречанку, которая не могла освоить произведение. Ее очень расстроила неумелость девочки»⁸. Музыкальный вкус Марии варьировался от традиционного репертуара, например, Моцарта и Баха, до более сентиментальных и популярных песен. По словам Зофии Циковяк, два произведения, в частности, заставили ее сильно измениться в лице: Mein Peterle и популярное танцевальное Jalousie Tango, где виртуозно солировала скрипка. Когда играла эта музыка, Мандель погружалась в задумчивость, ее лицо смягчалось и становилось отстраненным.

– Что касается остальных произведений, Мандель сидела со спокойным лицом. Затем выражение ее лица становилось более серьезным, сосредоточенным, задумчивым. Она хотела показать свою наслушанность!⁹

Мандель редко садилась во время выступления, скорее она стояла и слушала, иногда даже не оставалась до конца произведения. Она предпочитала приходить одна, а не с Хёсслером, причем часто рано днем или когда у нее заканчивалась смена¹⁰.

– Обычно она приходила до полудня. Поскольку она практически все время работала, то забегала к нам по пути куда-нибудь еще¹¹.

Когда Мандель уходила, им приходилось вставать.

Однажды оркестр подготовил скромное театральное представление. Музыканты сделали маленькие бумажные шляпы и надели их, размахивая флажками и исполняя прощальную песню. Мария очень расстроилась. Скрипачка Зофия Циковяк описывает:

– Ей это не понравилось! Она пошла пятнами [крапивница]. Она подумала, что мы машем ей рукой и хотим, чтобы она ушла¹².

Музыканты оркестра обсуждали причины, по которым Мандель поддерживает оркестр. Они сошлись во мнении, что по крайней мере отчасти она использует его ради престижа. Видя, с каким неуважением относятся к Мандель ее подчиненные, они заметили, что Мария ищет пути, чтобы не допускать такого отношения к себе. Она всегда преподносила себя особым образом и выглядела «совершенно интеллигентно»¹³. «Мандель старалась создать впечатление важности, степенности, недоступности. Она выходила на охоту с суровым выражением лица, поджатыми губами, холодным взглядом. Она носила юбку, носила элегантную форму: она всегда отличалась элегантностью»¹⁴.

Циковяк полагает, что покровительство оркестру укрепляло ее чувство самоуважения. Мандель хотела показать остальным: если она разбирается в музыке, значит, она «безупречна»¹⁵.

Когда Мандель приводила представителей или высокопоставленных чиновников из Берлина послушать оркестр, она стояла очень гордо, полностью принимая на себя всю заслугу музыкантов. Участники оркестра шептались между собой: смотрите, как Мандель раздувается от гордости!¹⁶

Когда она приводила к нам своих гостей, она выглядела веселой, можно сказать, радостной. И она вела себя так, будто на ней лежит [полная ответственность], она «раздувалась». Иметь возможность похвастаться, что у нее такой оркестр! И такой дирижер! А потом я увидела, что она улыбается, от уха до уха, ведь обычно ее улыбки были куцыми. Она была очень горда, несмотря на то, что стояла в стороне, не разговаривала с музыкантами и не общалась с ними. Выражение ее лица было таким: «Это моя заслуга!»¹⁷

Глава 46

Мужчины в лагере

Когда она вместе с Хёсслером приходила в наш барак, то вела себя не как его подчиненная, а как равная¹. Со временем этот оркестр стал любимым детищем лагерной администрации, которым они хвастались во время визитов различных высокопоставленных чиновников СС².

Покровительство Марии оркестру повысило ее авторитет в глазах начальства в Биркенау, в том числе Йозефа Крамера и Йозефа Менгеле. Любовь Менгеле к музыке была хорошо известна, и он посетил несколько концертов оркестров лагеря. Отношения Марии с Хёсслером продолжали оставаться соперническими и противоречивыми. Между ними не было особой любви, но когда дело касалось оркестра, в их непростых отношениях проявлялось некое сотрудничество. Хотя должность Хёсслера была выше Марии и в силу своего пола он всегда считался вышестоящим, Мария отказывалась вести себя как его подчиненная³.

Уцелевшая Анна Паларчик считает, что Мандель и Хёсслер ненавидели друг друга, так как постоянно соперничали⁴. То, что Мария отказалась подчиняться Хёсслеру во время службы в Аушвице, показывает, как сильно выросло ее чувство собственной значимости за время службы в лагере.

Самым высокопоставленным нацистским чиновником, которому довелось услышать оркестр, был Адольф Эйхман, совершавший поездку по Биркенау в конце февраля 1944 года⁵. Мандель организовала визит Эйхмана в музыкальный блок, что, возможно, стало апогеем ее гордости за свои достижения. Альма тщательно готовила оркестр; все понимали, как важно, чтобы они хорошо выступили.

Хотя Эйхман пробыл в музыкальном блоке всего несколько минут, у него сложилось положительное впечатление об оркестре. В награду женщины получили дополнительную порцию лагерного кофе и, что еще важнее, возможность прогуляться за городом в сопровождении небольшой охраны, вырвавшись из вечной хмари лагеря в расцветающую на улице весну. Музыканты считают, что этот глоток свободы был результатом того, что Альма в разговорах с Мандель подчеркивала страдания молодых исполнителей⁶.