Сьюзен Эйшейд – Госпожа Смерть. История Марии Мандель, самой жестокой надзирательницы Аушвица (страница 22)

Затем, внезапно, она отключается. Настроение в комнате меняется, мрачнеет, она становится хмурой и немногословной. Она резко просит закончить интервью, ей нужно «принять лекарство». Наша встреча заканчивается печально: она прогоняет нас из своей квартиры, говорит нам убираться подальше и побыстрее!

Одна из уцелевших, которая в последующие годы станет мне близкой подругой и истовой защитницей памяти о лагерях, вела себя совершенно по-другому во время своего первого интервью. Она замкнута, застенчива, не стремится откровенничать. У нее красивое лицо: высокие скулы, на лице не так много морщин, чистые белые волосы и нежная улыбка, от которой наши сердца обливаются кровью.

Несколько раз прервав интервью, она удаляется на кухню, чтобы собраться с мыслями. Потом мы успокаиваем ее, меняем тему на что-то более приятное. Она похожа на подбитую птицу в руках: ранимая, поврежденная, хрупкая, но при этом настоящий боец. Она не смирилась с Аушвицем и с тем, через что ей пришлось пройти, и никогда не смирится. Вместо этого она использовала свою память как топливо, подпитывающее ее труды в сфере образования – вплоть до самой смерти в возрасте 103 лет в 2018 году.

Другой уцелевшей, что живет в курортном городке в Чехии, уже за девяносто, и она очень слаба. Тем не менее она находит в себе силы для интервью и накрывает красивый стол с бутербродами. Через полчаса она просит сделать перерыв, чтобы как-то собраться с силами и продолжить.

Одна женщина делится своими воспоминаниями в годовщину своего ареста:

– Для меня это особенный день, но я говорю это не для того, чтобы вызвать у вас чувство вины, разжечь в вас какие-то эмоции или потребовать извинений. Просто сегодня, после стольких лет, я смотрю на вещи по-другому. Я благодарна за каждый день своей долгой жизни³.

Зофию Циковяк, которую друзья в Биркенау прозвали «философом», неоднократно били за то, что она осмеливалась смотреть в глаза нацистам. Ее словно окружает свет, ее дух настолько же силен, насколько слабо ее тело. По ночам Зофия окружает свою кровать стульями – так она защищается от кошмаров, из-за которых часто неожиданно просыпается и встает с постели. Она рассказывает нам, как недавно лежала в больнице:

– Там не было стульев, и я спрыгнула с кровати, потому что мне приснился кошмар, и сломала себе нос⁴.

В конце нашего интервью Зофия больше интересуется тем, что из себя представляет автор будущей книги; она не спрашивает о заслугах или дипломах, а просто настойчиво спрашивает: «Да, но что вы за человек?» Когда автор после некоторого раздумья отвечает: «Мне хотелось бы думать, что я из тех, кто прятал евреев во время войны», Зофия оценивающе смотрит на нее со всей печалью мира в глазах. В них есть и сомнение, и надежда.

Зофия, сама того не подозревая, повторяет мысли Джеймса Уоллера в его выдающейся работе «Стать злом». Уоллер рассматривает важнейшие вопросы об основах человеческой природы, о том, кто мы такие и на что способны. Вместо того чтобы осуждать других, он справедливо просит нас взглянуть на себя и спросить: «Смог бы я? Смог бы ты? Это важнейшие вопросы, которые, когда мы пытаемся на них ответить, не позволяют нам больше никогда думать по-старому об обществах, других людях и самих себе»⁵.

Глава 37

Хлыст

«Она всегда носила с собой маленький хлыст!»¹

«Мандель не раз избивала меня хлыстом»².

«Мандель пришла с собакой, держа в руках поводок. Собаки прыгали на заключенных и отрывали куски тел»³.

«Она натравливала собак, била кожаными плетьми и палками»⁴.

«Она всегда, постоянно, ходила с плетью в руке, которой без особой причины била заключенных направо и налево»⁵.

В лагере я никогда не ходила с хлыстом или с собакой⁶.

Однажды пасмурным днем в Польше, спустя шестьдесят лет после окончания войны и после прочтения многочисленных свидетельств о жестоком обращении, автор и ее переводчик напрямую сталкиваются с суровой и вязкой реальностью того, что на самом деле означает избиение другого человека. Многие уцелевшие помнят хлыст Марии, который особенно выделялся своей упругостью и силой.

После поездки под мелким дождем мы приезжаем поздно вечером в местный магазин кожаных изделий, расположенный в небольшом городке примерно в тридцати километрах от Кракова. Жилистый, мускулистый, невысокий мужчина приветствует нас и рассказывает, что это семейный бизнес, который работает уже несколько поколений. Учитывая близость к Аушвицу, его часто посещали нацистские солдаты за любыми кожаными изделиями, включая седла, материалы для сапог и хлыстов.

Владелец отмечает, что редко работает со специфической кожей, которая используется для производства таких хлыстов, которые были у Марии, потому что у этой кожи «неприятная текстура», она склизкая и вонючая, когда не выделана. В углу магазина лежит полоска этого материала длиной около метра. У кожи желтоватый цвет, тягучая текстура, и она твердая, как податливая линейка. Благодаря своей упругости она идеально подходит для изготовления хлыста. Необычайно прочная, кожа причиняет особенную боль, когда ею бьют людей, нанося удары с большой скоростью.

Наш новый знакомый демонстрирует это, размахивая куском сырья в воздухе и шлепая им по двери. Когда он размахивает им с должной скоростью, кожа свистит или скорее «поет». У него это выходит легко, но когда пытаемся замахнуться мы, то у нас не хватает сил. Еще одно доказательство того, какой физически сильной была Мария.

Похожий кнут сохранился сегодня в Государственном музее Аушвиц-Биркенау⁷. На фотографиях изображено тщательно изготовленное орудие, с плетеным набалдашником на рукоятке и «жалом» из нешироких кожаных полосок на конце. Кнут на фотографиях потрескался и потрепался от чрезмерного использования, но все еще в рабочем состоянии. Осязаемость этого хлыста и наглядная демонстрация, которую провел хозяин магазина, заставляют задуматься о том, для каких суровых целей он был использован.

Позже вечером, покинув кожевенный магазин, мы берем интервью у уцелевшей женщины, которая рассказывает о том, как ее однажды выпороли. Это воспоминание не потускнело и спустя шестьдесят лет. Она вскользь отмечает, что во время той порки ей сломали спину. Она физически съежилась; пожилая, сгорбленная, все еще испытывающая болезненные последствия той порки. Фактически она – живое доказательство зверства кнута и человека, который им орудовал.

Глава 38

Выбраковки

Помогите! Эти вонючие еврейки не хотят идти добровольно¹.

В ходе судебного процесса по делу Марии Мандель о военных преступлениях значительное внимание было уделено ее активному участию в процессе выбраковки. На лагерном жаргоне «выбраковка» означало отбор на смерть. В случае Марии выбраковка выглядела как отбор слабых женщин в газовые камеры во время общих перекличек, а также отбор больных женщин в больничном блоке. Мария также принимала участие в общих отборах из числа заключенных, прибывших по железной дороге в Аушвиц.

Многие позже рассказывали, что Мандель присутствовала почти при каждом отборе заключенных для отправки в газовую камеру². «Причем активно участвовала! Такие отборы происходили не реже двух раз в месяц, обычно с Менгеле, Таубером и Дрекслер»³.

Мария отрицала причастность к выбраковке на перекличках. «Как Oberaufseherin (главная надзирательница) и Lagerführerin (начальница лагеря), я не имела никакого отношения к этому массовому уничтожению прибывших евреев, у меня даже не было доступа к местности, где находилось оборудование для истребления. Крематорий я видела только во время его строительства»⁴. Позже Мандель утверждала, что заключенные, отобранные для смерти, были больны или имели пометку «SB» («особое обращение») и что этот статус определяли врачи, а не она⁵.

Одним из самых уличающих доказательств против Мандель стал документ от 21 августа 1943 года, на котором стоит ее подпись: это список смертников, 498 еврейских женщин из Греции, отобранных для газовой камеры с пометкой «G.U.» – gesonderte Unterbringung или gesondert Untergebracht («особое размещение»), что означало смертный приговор⁶. Польское подполье в лагере узнало об этом списке и организовало его кражу из лагерной канцелярии и тайную передачу связным⁷.

Выбраковка из привезенных греков была обусловлена тем, что два охранника СС подхватили тиф во время эпидемии, охватившей женский лагерь Биркенау. В поисках свободного барака Менгеле приказал Марии отправить гречанок, занимавших этот барак, в газовые камеры. Затем планировалось продезинфицировать этот барак, перевести туда следующий барак и таким образом пройти через весь лагерь⁸.

Один из наблюдателей позже заметил, что, когда Мария подписывала листы со списками умерших для газовой камеры, это выглядело как нечто противоположное «списку Шиндлера». «Никто бы не хотел оказаться в этом списке». Позже Мария сознательно пыталась скрыть свое причастие к выбраковке.

Мария Зуманская, работавшая в лагерной канцелярии, в отделе записей, вспоминает, что 11 сентября 1943 года ее вызвали в кабинет к Мандель, где ей вручили список из примерно тысячи заключенных женщин и приказали распределить их в те камеры, которые были помечены как «SB» («особое обращение», или казнь в газовой камере).