Сьюзан Ригер – Вся в мать (страница 3)

– Я хочу для них только того, что они сами хотят для себя, – однажды сказала она Джо за ужином. Они были женаты дюжину лет. Звездные Птички еще не ходили в школу, а Грейс еще не появилась на свет.

– Но если они хотят чаще видеть маму? – спросил Джо.

– У них есть ты. Я им нужна не для того, чтобы присматривать за ними. Я им нужна, чтобы не вредить им.

– Неужели? Да это… – Он умолк, не договорив, и вспомнил, что его предупреждали.

– Что я знаю о материнстве? У меня не было матери, а мой отец… – Лайла никогда не оценивала поведение Альдо. Она рассказывала про него истории, рассказывала, что он делал, а не каким был. Ей не было интересно копаться в душе, своей собственной или чужой. Она редко читала мемуары. «Что они хотят от нас, сочувствия, восхищения? Не знаю». Она читала только жестокие истории – «Воспоминания о католическом девичестве», «Воспоминания благовоспитанной девицы». Никто не жалел Мэри Маккарти или Симону де Бовуар. Вот и она не нуждалась в жалости.

– Когда тебя жалеют, это почти так же ужасно, как и когда тебя пугают. – Она положила вилку. – Это оскорбительно. Я не жалею себя. И никому не позволю. – Она помолчала. – То же самое и с обидами. Меня никто не может обидеть. Я не допускаю этого. Я не собираюсь давать другим людям такую власть над собой. – Лайла осознавала, что была исключением. Она не призывала людей смириться с этим. Она понимала, что они не смогут. Но вот чего она не могла постичь, так это поиск катарсиса и чувства завершенности. «Невозможно просто уйти в закат, так не бывает», – могла бы сказать она. Мог умереть Альдо, но не ее ненависть.

Она не просила Джо понять ее – лишь принять ее такой, какая она есть.

– Тут нет ничего личного. Я всегда была равнодушна к маленьким детям, даже в детстве, за исключением моих брата и сестры – они были лучше всех. Они прикрывали мою спину, а я их. – Ее голос затих под наплывом непрошеных воспоминаний ее проклятого детства. – Я не могла дождаться, когда вырасту и вырвусь из Детройта. – Она пожала плечами. – Впрочем, все это уже было и быльем поросло. Пролитое молоко, как говорила моя бабка Бубба.

Лайла росла на Гранд-стрит, на границе с Линвудом, в старом еврейском анклаве Детройта. Ее семья была реликтом. После Второй мировой войны евреи из среднего класса – адвокаты, бухгалтеры, учителя, медсестры – стали переселяться к северу от Восьмой мили, присоединившись к бегству «белых людей» в пригороды. Оставались только евреи, вроде отца Лайлы, привязанные к работе и бизнесу.

Джо, с его безоблачным детством в Блумфилд-Хиллс[5], кипел от гнева, слушая рассказы Лайлы о детстве.

– Твой отец словно сошел со страниц романов Диккенса, особенно «Приключения Оливера Твиста»: он то ли Феджин, то ли Билл Сайкс. Скорее Билл Сайкс.

Лайла поднесла бокал к губам и сделала глоток вина.

– Мы могли бы жить в хорошем доме. Альдо работал на сборочном конвейере в «Дженерал Моторс». Он был членом профсоюза рабочих автомобильной промышленности и прилично зарабатывал. Он устанавливал двигатели, и, по его словам, это была более интересная работа, чем устанавливать колеса или капоты. Он никогда не рассказывал о работе, только проклинал ее и нас. «Сегодня я восемь часов надрывал спину, устанавливая по три мотора в час, чтобы у вас, засранцев, была крыша над головой и мясо на столе. И где ваша благодарность? Нет, я не вижу ее. Вы думаете, что так и надо». Однажды я пыталась поблагодарить его за то, что он работал ради нас. Мне было лет восемь или девять. Он треснул меня по затылку – мол, хватит с меня твоих саркастических замечаний. Я запротестовала, сказала, что я от чистого сердца. И он треснул меня снова. У Альдо нельзя было выиграть. – Она замолчала, о чем-то задумавшись. – Его отец тоже работал на конвейере… и регулярно бил его. «Он сделал из меня мужчину», – говорил Альдо. – Она пожала плечами. – Пожалуй, Альдо сделал мужчину и из меня.

Лайла и ее брат с сестрой принадлежали к Линвудской банде. Они не были активными членами, не участвовали в драках, по ночам оставались дома, но всегда носили выкидные ножи и умели пользоваться ими. Тренировались на молодых деревьях. «Выбора не было, мы должны были входить в банду. Иначе тебя побьют или ограбят твой дом. Мы таскали ножи в знак принадлежности, вроде как теперь спортивные фанаты носят разные цвета. Мафиозные детки».

Зимой 1980 года, когда Джо и Лайла ехали перед свадьбой с визитом к матери Джо в Блумфилд-Хиллс, они решили пообедать в Детройте. Когда они вышли из машины, мальчишка лет четырнадцати или пятнадцати пригрозил им небольшим кухонным ножом и потребовал деньги и ювелирку. Лайла сунула руку в карман и достала свою выкидуху. Выскочило лезвие, вдвое длиннее, чем его нож. Мальчишка отскочил. Лайла рубанула воздух. «Будем биться?» Парень удрал.

Джо оперся о машину. У него бешено колотилось сердце.

– Что ты придумала?

– Он совсем еще сопляк.

– Но это всего лишь деньги.

– «Всего лишь деньги» для тебя. А для меня деньги никогда не бывают «всего лишь».

Шесть лет спустя на показе «Крокодила Данди» Лайла увидела, как Данди наставил нож на грабителя. «Он украл это у меня». Она повернулась к Джо и ткнула его в ребра. Джо заворчал. «Нож боуи – удачный штрих, – одобрила она, – но слишком большой для дела, годится лишь на то, чтобы снимать шкуру с мышей».

До конца жизни Лайла носила выкидуху, проверяя ее каждый месяц. Когда она умерла, у нее был уже седьмой нож. Она любила новые модели, как Джо любил новые авто. «Ты шутишь? – возмутилась она, когда однажды он попросил ее отказаться от этой привычки. – Я буду чувствовать себя голой».

Дочки были изумлены, когда узнали про ее ножи.

– Что ты делала с ножом, когда тебе было тринадцать? – спросила Стелла. Ей тоже было тогда тринадцать.

– Чаще всего играла с Кларой, – ответила Лайла. – Она была выше меня, но я выигрывала. Она ненавидела ножи. Она не любит соперничество. Слишком добрая.

– Что ты делаешь ножом теперь? – нерешительно спросила Ава; заметно было, что она побаивалась ответа.

– Ношу его в кармане. Вся моя одежда снабжена карманами. Никогда не знаешь, когда он тебе понадобится.

– Ты когда-нибудь резала кого-нибудь? – Даже в семь лет Грейс ухватила самую суть и задала вопрос, которого боялись ее осторожные старшие сестры.

Лайла поразмыслила над ответом.

– Ударить кого-то ножом – такая личная, интимная штука. Не то что выстрелить, там все проще простого.

Утром, в день похорон Лайлы, Джо отправился вместе с Грейс в морг. Он взял с собой седьмой выкидной нож Лайлы. Ему было приятно чувствовать в кармане его тяжесть, как когда-то, до появления универсальных сотовых было приятно носить в кармане мелочь. Он хотел попрощаться с женой, а заодно убедиться, что ее не забальзамируют и не превратят в немолодую старлетку. Он дал на этот счет ясные инструкции.

– Мы евреи, – сказал он похоронному агенту в день ее смерти. – Мы хороним быстро. Без открытого гроба. – Он вручил агенту свою визитную карточку. «Я юрист, – подумал он. – Пусть знает».

Лайла лежала в холодильной камере. Она выглядела похожей на себя, на измученную раком себя, только худую и усталую.

Джо попросил агента оставить их одних.

– Нам нужно несколько минут.

– Что мы будем делать? – Грейс заглянула в гроб и отвернулась с мокрым от слез лицом. Почему она умерла так быстро? Мне нужно было больше времени.

– Я больше никогда не увижу ее, – проговорил Джо. Одной рукой он погладил жену по голове, а другую опустил в гроб и тайком сунул нож в боковой карман юбки. Ее хоронили в синем костюме от Армани, это был подарок свекрови, как и все ее костюмы. Джо наклонился и поцеловал Лайлу. «Он хорошо целуется», – вспомнил он ее слова.

– Знаешь, они обнаружат его, – сказала сквозь слезы Грейс.

– Возможно, но она оценит мой жест.

Во время похорон Грейс всматривалась в лица людей, пытаясь определить, пришел ли Альдо. Она никогда не видела своего деда, но рассчитывала, что узнает его. Она обводила взглядом территорию кладбища. Его не было, если только он не притаился за деревом. Грейс была разочарована. Ей хотелось встретиться с ним. Она охотно врезала бы ему по физиономии. Когда все медленно направились к своим машинам, она подошла к открытой могиле. Взяла горсть земли и бросила ее на гроб вместе с одним из старых ножей. Лайла хранила их в обувной коробке в своем шкафу. Я не могу отпускать ее невооруженной.

2

Без матери

Альдо отвез жену Зельду в 1960 году в психиатрическую лечебницу «Элоиза», бывший работный дом округа Уэйн. После этого Лайла больше никогда не видела мать. Ей, младшей из трех детей, было тогда два года.

– «С мозгами у нее не того», – говорил мой отец и стучал пальцем по лбу. – Лайла тоже показала на свой лоб и покосилась на Джо – не противно ли ему. Это была весна 1977 года. Их второе настоящее свидание. – Я не могу сказать, то ли ее нужно было держать в обитой войлоком камере, то ли у нее началась депрессия, как в новелле «Желтые обои» Шарлотты Перкинс.

Когда Лайла рассказывала о детстве, ее голос утрачивал ритм и энергию, звучал слабо и устало. Грейс мысленно окрестила такой ее голос «мертвым».

Бабушка Лайлы, иммигрантка, вела хозяйство Альдо, ее единственного сына.

– Больше всего Бубба любила Клару, – вспоминала Лайла. – Потом Поло. Я была на третьем месте, если она вообще меня замечала.