Сьюзан Хинтон – Прощай, Золотой лев! (страница 12)

Я менялся, а он нет.

6

В конце концов техасцев поймали и отдали под суд. Мне пришлось пойти в суд: я был свидетелем. И Марку тоже. Поначалу он не спускал с меня глаз, видимо, не мог забыть, как я слетел с катушек у Чарли в баре, еще до того, как появилась полиция. Марку было не о чем беспокоиться: я прошел через весь процесс спокойным, собранным, онемевшим и пустым. Я словно диктофон проигрывал что-то записанное раньше и не имевшее ко мне отношения. Процесс закончился быстрее, чем я рассчитывал, видимо, потому что у техасцев не было адвоката,  – их приговорили к пожизненному заключению. Я не почувствовал ни мстительной радости, ничего такого. Мне правда было всё равно, накажут их или нет. Чарли был мертв, этого было не изменить.

Я пытался понять, почему же это так меня потрясло. Я знал, что люди, бывает, умирают, хотя до сих пор не могу себе представить, что и я когда-нибудь умру. Мой отец умер, так что я знал, что и близкие люди тоже умирают, точно так же, как незнакомцы. Наверное, я просто не мог вообразить этого: вот ты стоишь живой, разговариваешь, думаешь, живешь, ты просто есть, а потом раз – и тебя нет. Это меня по-настоящему беспокоило. Насильственная смерть – это не то же самое, что любая другая: в аварии, от болезни или от старости. Это просто не то же самое.

Той зимой мы с Марком благодаря участию в процессе стали местными знаменитостями. Вобы приглашали нас на вечеринки, в школе на нас пялились, и даже учителя стали обращаться с нами иначе. Я просто терпел, а вот Марку это, похоже, даже нравилось. Но и он тоже грустил из-за смерти Чарли, так что когда люди лезли к нему с расспросами, он затыкал их.

Мы с Марком теперь часто приходили к бару, садились на тротуар напротив и смотрели на окна, заколоченные досками. Просто сидели и молча смотрели. Странно, что мы часто вообще не думаем о людях, пока они не умрут. Или не уйдут.

Маме после больницы месяц надо было лежать, так что с деньгами у нас было совсем плохо. Я стал задумываться о том, что сказал Чарли, когда я спросил его, не найдется ли работы для меня. Я решил, что мне нужно постричься, постирать одежду и мощно изменить подход к делу. Я уже говорил вам, что мне не нравится, когда мной командуют, и из-за этого у людей часто складывается впечатление, что я строю из себя крутого. Надо признать, я за словом в карман не полезу. А кто возьмет на работу такого умника, который ведет себя так, как будто всё знает лучше всех?

– Даже если ты всё знаешь лучше всех,  – сказал мне Марк как-то вечером, сидя рядом на крыльце,  – необязательно всем об этом рассказывать.

– Отличная мысль,  – усмехнулся я.

В последнее время у нас с Марком наладилось, он больше не пытался сделать так, чтобы мы всегда были вместе, как в старые времена. Теперь я знаю, что ему это давалось нелегко. Я отделился от Марка довольно легко: я думал только о Кэти. А вот Марк был один. Я не знал, как он проводит время, когда я с Кэти, и не подумал поинтересоваться.

– Уж если ты собрался постричься и погладить рубашку – значит, дело и правда серьезное. Плохи наши дела, да, Брайон?

– Ага. А тебя отсутствие еды не напрягает?

– Я ж не жру столько, сколько некоторые. Скоро начну приносить деньги в дом. Погоди немного и увидишь, я не вечно буду нахлебником.

Впервые за все эти годы Марк упомянул, что зависит от нас. Я быстро взглянул на него. Мне хотелось сказать: «Что еще за „нахлебник“? Мы любим тебя, мы хотим, чтобы ты с нами жил, и потом, Марк, ты мой брат, и у тебя те же права, что и у меня». Но вместо этого я сказал: «Не будь придурком». Теперь мне жаль, что я не сказал ему, как много он значил для нас с мамой, как он сделал нашу семью более похожей на семью. Но я никогда не умел говорить такие вещи, говорить людям, что я люблю их, если только не считать глупых девчонок, на которых мне было плевать. Так что я просто двинул его по плечу. Он улыбнулся, но с отсутствующим видом, явно думая о чем-то другом.

Тем вечером я поехал кататься с Кэти. Я хотел рассказать ей о своем новом плане по поиску работы, но не успел я начать, как она вдруг сказала:

– Мне кажется, Эмэндэмс курит марихуану.

Голос у нее был обеспокоенный. Я был сбит с толку.

– И что?

Она недоверчиво посмотрела на меня.

– И что? А ты курил когда-нибудь?

– Ага,  – сказал я.  – А ты нет?

– Нет!

– Да ничего особенного в этом нет, я уж лучше пива выпью. Я думаю, многие ребята тащатся от травы просто потому, что это противозаконно и вроде как должно быть круто. Я лично не против, но это уж точно не стоит пяти лет в тюрьме.

– Ты не будешь больше курить?

Это был вопрос, а не приказ, так что я ответил:

– Я же сказал, мне она не особо.

Кэти всё равно выглядела обеспокоенной.

– Но тебе понравилось? Тебе захотелось попробовать что-то посильней?

– Типа кислоты? Не-а, не сказал бы. Но, может, на кого-то она так действует, по крайней мере, так в журналах пишут.

Кэти со вздохом откинулась на спинку.

– Но с тобой, Брайон, всё иначе. Ты достаточно умный, чтобы получать удовольствие без помощи веществ.

Я ничего не сказал: отвергать комплименты не в моих правилах. Она продолжала:

– А Эмэндэмс такой доверчивый. Если люди, с которыми он общается, предложат ему травы, он возьмет. Если кто-то даст ему ЛСД и скажет: «Это круто»,  – он возьмет. И я волнуюсь, потому что… Ну, потому что дома Эмэндэмс всегда был такой счастливый, ничего такого ему не было нужно. А в последнее время ему сильно достается из-за его прически и некоторых идей. Я бы очень хотела, чтобы папа оставил его в покое. Теперь Эмэндэмсу стало плохо дома, вот он и начал ходить в другие места, я не знаю, куда. Я даже друзей его больше не знаю.

– Ты его очень любишь? – спросил я, слегка ревнуя. Я как будто ощутил в легкой форме то, что чувствовал Марк к Кэти.

– Конечно, а ты разве нет? – спросила Кэти, удивленная тем, что кто-то может не любить простодушного доверчивого умника Эмэндэмса.

– Я да,  – сказал я.

В тот момент я любил всё, связанное с Кэти, потому что любил саму Кэти. Я ее правда любил. Раньше я думал, что это банально. Любовь всегда кажется банальной тем, кто смотрит на нее со стороны, и даже теперь она казалась мне банальной, но что поделать. Я подумал, сколько раз говорил «я люблю тебя» девчонкам, которых на самом деле не любил, которые мне даже не нравились. Это было так легко. А теперь я даже посмотреть на нее не мог, боялся, что она всё поймет. Это было очень странное чувство.

– Я думаю, ты мог бы хорошо на него повлиять,  – сказала Кэти, и я понял, что вообще не слушал ее.

– Вот что, давай подберем его и Марка и выпьем по коле где-нибудь на Ленте?

– О’кей,  – сказал я.

Меньше всего мне хотелось оставаться с ней наедине: я мог сморозить что-нибудь жутко тупое. Марка мы подхватили довольно быстро, он как раз возвращался домой от Терри Джонса, а вот Эмэндэмса пришлось поискать, но в конце концов мы его обнаружили на аллее возле боулинга.

Лентой у нас называлась полоса длиной в пару миль, вся заставленная палатками с гамбургерами и хот-догами, а также супермаркетами. Это была западная сторона, там неподалеку жили вобы. По вечерам парковки на Ленте были забиты ребятами, которые сидели на капотах, пялились на проезжавшие мимо машины, орали и махали знакомым. Можно было ездить туда-сюда и разглядывать народ или припарковаться и разглядывать народ. Иногда приезжали копы и говорили всем вернуться в машины, но эти копы патрулировали Ленту годами. Ребята их приручили своими наигранно вежливыми ответами и улыбчивым отказом исполнять указания, так что если никто открыто не курил траву и не дрался, копы только рады были посидеть с ребятами на капоте и покричать пошлости проезжавшим мимо девчонкам.

Это было отличное место, чтобы клеить девчонок. Если долго ехать за машиной, полной девчонок, она могла остановиться, и тогда вы с девчонками обменивались номерами. Весь город ездил на Ленту, чтобы посмотреть, кто с кем встречается и какая у кого машина. Если кто-то звал тебя к себе, ты просто парковался где-нибудь, бросал свою машину, и она ждала тебя, пока ты тусовался с кучей народу; за вечер могло набраться человек двенадцать. Да даже просто ездить по Ленте туда-сюда было круто. В газетах немало писали об этом, потому что забитые парковки приманивали дилеров, так что вечерами по Ленте курсировало немало денег и травы, но в основном, всё было безобидно. Драки на Ленте отмерли еще в прошлом году, так что там стало довольно-таки безопасно, за исключением разве что наркоделишек, из-за которых случалось по стычке или по паре в неделю.

– Ох, надеюсь, я встречу кого-нибудь знакомого,  – сказала Кэти.  – Сижу тут такая, в окружении красавцев.

Она улыбнулась, поддразнивая меня. Марк приподнял брови. «Ну, если ты так это видишь…» Он приобнял ее за плечи. Мы сидели довольно тесно, потому что все четверо втиснулись на переднее сидение. Кэти сидела рядом со мной, с другой стороны от нее Марк, а рядом с ним – Эмэндэмс. Он высовывался из окна, глазел, махал в ответ, если ему махали, кричал в ответ, если кричали ему. Услышав грубость, он каждый раз удивлялся, словно он не слышал их раньше сто тысяч раз.

Я тоже обнял Кэти за плечи одной рукой. Она просияла. «Так приятно, когда тебя хотят».