Сьюзан Хинтон – Прощай, Золотой лев! (страница 11)

– Прикиньте? – спросил он, как маленький (раньше я никогда не видел, чтобы он так разговаривал).  – Они меня не берут.

– Как так? – спросил Марк, плюхнувшись за стойку.  – Проблема с коленом из-за футбола?

Чарли покачал головой.

– Не-а, из-за моей криминальной истории.

– А что за история? – спросил я.  – Что ты сделал?

– Когда мне было двенадцать, перерезал глотку одному типу. Вы пришли в бильярд поиграть?

Я до сих пор не знаю, говорил Чарли правду или просто придуривался, чтобы показать нам, что нечего совать нос в его дела. Возможно, и то и то.

– Ага. Какой тут расклад?

Чарли кивнул в сторону бильярда.

– Вон там пара ребят. Я к ним присмотрелся, думаю, вы можете их взять.

– Неплохо,  – сказал я, соскальзывая с табуретки.

– Эй, погодите-ка,  – сказал Чарли.  – Если я вам посоветую быть с ними поосторожней, послушаете меня?

– Не-а,  – ответил Марк без обиняков.

Чарли издал что-то среднее между смехом и вздохом.

– Так и думал.

Тем вечером мы играли в бильярд до двенадцати. Оказалось, суровые парни прибыли из пригорода Техаса. Поначалу мы играли двое на двое, мы с Марком отстали на пару шаров. Потом Марк начал свою обычную песню типа пора домой («Хватит, Брайон, ты уже все свои деньги проиграл»), а я изображал азартного игрока («В следующий раз точно выиграю»). А потом мы стали играть один на один. Я взял того, что играл получше; это был побитый жизнью парень немного за двадцать, выглядел он как будто только вышел из тюрьмы, возможно, так оно и было. Уж не знаю, где еще он мог набраться таких словечек: ругался он крепче всех, кого я слышал, а я слышал многих.

Я вел себя осторожно, поначалу не выигрывал, а потом, когда все-таки начал, старался обыгрывать всего на несколько шаров, чтобы это выглядело как случайность. Но начав выигрывать, я уже не останавливался. К полуночи у меня было двадцать пять долларов пятьдесят центов.

– Да ты отличный игрок,  – что-то в этом роде сказал Грязный Дейв (так, по его словам, его звали). Его приятель, который в последние три часа просто стоял рядом и потягивал пиво, пробормотал что-то насчет того, что я «слишком хорош и это не к добру», но Грязный Дейв заткнул его.

– Мы закрываемся,  – сказал Чарли. К тому времени клиентов кроме нас у него не осталось, так что последние полтора часа он наблюдал за игрой.

– Мы пошли,  – Марк сидел на столе и пил пиво. Уж не знаю, где он его взял, и судя по удивленному взгляду Чарли, тот тоже не догадывался.

– Увидимся, ребята,  – бросили техасцы, выходя.

Я считал деньги, Марк потягивался.

– Брайон вернулся в дело,  – сказал Чарли.  – Сколько набралось?

– Достаточно. Одолжишь мне еще как-нибудь свою машину?

– Почему нет, если сам оплатишь бензин. Давайте, отчаливайте, у меня еще дел невпроворот. А ты, умник, еще раз стащишь пиво – схлопочешь у меня.

– Ничего я не таскал, просто подошел и взял пиво. Как увижу его – ничего не могу с собой поделать. Я оставил в кассе четвертак.

– Ты невидимка что-ли? Если кто подходит к кассе ближе, чем на десять футов, я это вижу.

– Ослеп ты на старости лет,  – сказал Марк. Он явно не боялся схлопотать. Я послал ему предостерегающий взгляд, и он послушно заткнулся. Я не хотел рисковать, так что мы тут же вышли из бара.

Далеко мы не ушли. Из тени выступили две темные фигуры и раздался голос: «Давайте-ка сюда, детки, в переулок».

Я застыл: это был голос Грязного Дейва. У меня мелькнула мысль убежать, но голос предупредил: «У меня ружье»,  – так что я не стал шевелиться. Вдруг заговорил Марк.

– Да что нам этот переулок, мы его и раньше видели.

Казалось, он старался не рассмеяться.

– Мы вам покажем, почему не стоит заигрываться в бильярд. А ну быстро сюда.

Я через плечо покосился на Марка. Он пожал плечами, как бы говоря, что делать нечего. Мы с Марком шагнули в переулок. Меня затрясло. Мне представилось, как мне отрезают большие пальцы или ломают руки – такое бывает с теми, кто слишком хорошо играет в бильярд.

Дойдя до конца переулка, мы развернулись и оказались лицом к лицу с техасцами. Второй парень наставил на нас ружье, а Грязный Дейв тем временем надевал кастеты. Я представил себе, как будет выглядеть мое лицо, когда он отпустит меня. Я вдруг подумал о Марке; он был вообще не при чем и ничего такого не делал, разве что подыгрывал мне.

– Отпустите Марка,  – сказал я, и мой голос прозвучал ровно. Я удивился: думал, он будет трястись так же, как трясся я сам.  – Он ничего не сделал.

Марк тихо сказал:

– Я никуда не пойду.

Дейв сказал:

– Это уж точно. Я видел, как ты ему подыгрывал, так что когда я закончу с этим чемпионом, я и тебя поучу.

– Кастеты, ружья, мне пофиг, что у тебя там есть. Если сунешься ко мне, узнаешь, что такое реальная драка,  – пообещал Марк, и я не узнал его голоса.

– Ох, напугал, парень.

Мои глаза уже привыкли к тусклому свету. Теперь я видел, что происходит на улице за спиной у техасцев. Впервые в жизни я молился, чтобы мимо проехала полицейская машина. Дейв сделал шаг ко мне. Я попятился и уперся спиной в стену. Я боялся потянуться в сторону за чем-то, чем мог бы отбиться: второй парень застрелил бы меня.

И в этот момент кто-то шагнул в переулок с другой стороны. До меня донесся голос: «Бросай ружье и не шевелись. У меня тут ствол со снятым предохранителем, и мне совсем не хочется пачкать эту хорошенькую чистую улицу».

Это был Чарли. Никогда еще никому в жизни я так не радовался.

– Брайон, Марк, давайте оттуда.

Проходя мимо техасцев, мы довольно ухмыльнулись. Даже в темноте мне было видно, как перекосились их лица. Это могло бы насторожить меня, но нет.

– Спасибо, Чарли,  – сказал Марк, когда мы с ним поравнялись.  – Ты настоящий товарищ.

– Надеюсь, это будет вам уроком,  – начал было Чарли, но тут один из техасцев схватил ружье и выстрелил. Чарли повалил нас обоих на землю, но Марк в ту же секунду вскочил на ноги, схватил ружье, которое Чарли уронил, и выпалил по техасцам, которые пытались перелезть через ограду. Всё произошло так быстро, что я не успел понять, в чем дело. Я лежал на земле, в ушах у меня звенело от выстрела.

Марк чертыхался рядом. В темноте он был сам на себя не похож. Он выглядел так, как будто был способен на убийство, и сожалел лишь о том, что промахнулся. Ну что ж, они тоже промахнулись. Не стоит так уж сокрушаться, когда ты мог бы уже быть трупом, но тебя спасли.

– Эй, Чарли, можешь уже вставать,  – сказал я, но Чарли не шевелился. Я выкатился из-под него.  – Ну, давай,  – сказал я и в нездоровом белом свете уличных фонарей увидел аккуратную дырку над левым глазом Чарли. Он был мертв.

Я не разговаривал о случившемся ни с кем, кроме Кэти и Марка. В следующие несколько недель мне казалось, что я живу в замедленной съемке, а окружающие – в ускоренной. Мама вернулась из больницы, я завалил химию, Анджела выскочила замуж за какого-то мутного дружка одного из братьев. Я каждый день звонил Кэти. Полиции всё рассказал Марк. Полицейские были очень впечатлены тем, как Чарли спас нам жизнь и всё такое. Это были местные копы, они знали его и любили. Они разрешили нам забрать его машину. Я взял ее, решив, что он отдал бы ее нам, если б успел.

Видимо, я странно вел себя в те дни, потому что однажды Марк сказал мне:

– Слушай, чувак, Чарли знал, что за народ ходит к нему в бар. Почему, думаешь, он держал наготове ствол? Он знал, что у этих ковбоев есть ружье, и знал, что рискует.

– Он сказал нам быть поосторожнее,  – сказал я. Я не мог выкинуть из головы совет Чарли.  – Не надо было ему лезть снимать нас с крючка, Марк, ты разве не понимаешь? Это же не книга какая-нибудь, не шоу по телевизору – раз, и ты труп, вот и всё. Это по-настоящему, Марк, всё, Чарли мертв! А мог так хорошо жить, его не призвали, у него был его бар, всё у него было, а мы всё просрали.

– Ничего мы не просрали, Брайон. Так бывает, вот и всё.

– Так не бывает,  – сказал я.

Марк не понимал, а вот Кэти поняла. Я проводил с ней всё больше и больше времени. Теперь у меня была машина, так что мы с ней стали часто ездить прокатиться и выпить колы. Мы всё время разговаривали о том, что мы чувствуем, я пытался объяснить ей, как я переживаю из-за Чарли, как всё это меня потрясло. А она рассказывала о себе, о том, как она больше всего на свете хочет поступить в колледж, как она беспокоится за Эмэндэмса, как живется в большой семье (мне это было незнакомо). Она была очень умная, но многого не знала. Она была одна из немногих по-настоящему невинных девчонок, из всех, кого я встречал. Но с ней я мог разговаривать обо всем на свете лучше, чем с кем бы то ни было, лучше, чем с Марком.

Через несколько недель мы поехали в парк, сидели там и целовались. И для меня это было внове, потому что я перестал думать только о себе и больше не стремился урвать всё, что смогу.

Марк тоже вел себя странно. Он подолгу смотрел на меня, думая, что я не замечаю, как будто хотел высмотреть в этом незнакомце Брайона, как будто пытался понять, кто я такой. Однажды вечером он почти сорвался на меня, когда я сказал ему, что поеду тусить с Кэти, а не с ним. Казалось, он чувствовал, как что-то ускользает, и пытался это удержать. Я не мог помочь ему: я сам пытался удержаться. Он как будто ревновал меня к Кэти. За все те годы, что я знал его, за все те годы, когда я встречался с кучей других девчонок, он никогда раньше так себя не вел.