Сюсаку Эндо – Самурай (страница 8)

Изменившаяся в лице Рику выглянула из кухни и, присев боком у очага, посмотрела на дядю и Самурая.

– Року едет… в далекую страну южных варваров, – сказал дядя, обращаясь скорее к самому себе, чем к жене племянника. – Это честь, очень большая честь. – И, пытаясь заглушить тревогу, пробормотал: – Если он сослужит хорошую службу, может, нам земли в Курокаве отдадут обратно… Господин Исида так сказал.

Рику вскочила и скрылась на кухне. Самурай видел, что она еле-еле сдерживает слезы.

Когда Самурай открыл глаза, было еще темно. Гонсиро и Рику тихо посапывали во сне. Сон, который только что видел Самурай, еще стоял перед глазами. Зимний день. Он охотится на зайцев. По заснеженной долине в стылом воздухе волнами прокатывается эхо от выстрелов Ёдзо. В голубом небе парят птицы. Их крылья белеют в небесной синеве. Каждую зиму Самурай видит над своей землей этих белоснежных птиц, но не знает, из какой страны они сюда прилетают. Известно лишь одно – это гости из далеких краев, дальних стран. Может, из Новой Испании, куда ему предстоит отправиться.

Почему все-таки выбрали именно его? Этот вопрос вертелся у него в голове, как пена в волнах прибоя. Его род относился к мэдаси – мелкопоместным самураям и, хотя служил еще отцу князя, особыми заслугами отмечен не был. Поэтому совершенно непонятно, по какой причине выбор пал на главу такого незнатного рода. Дядя простак – он говорит, что это распоряжение господина Сираиси, но ведь господин Исида должен хорошо знать, годится ли Самурай, не обладающий ни талантами, ни красноречием, для такого важного поручения.

«Я добрый сын и племянник. Это моя хорошая черта, причем единственная, – размышлял Самурай. – А единственный талант – способность терпеть любые невзгоды, как это делают мои крестьяне. Я привык так считать. Наверное, эту способность и оценил господин Исида».

Ребенок заворочался во сне. До чего ему не хотелось оставлять семью и дом! Эта долина для него – что домик для улитки. И теперь его насильно отрывают от этого домика. Может случиться… может случиться, что он погибнет в дороге и никогда не вернется в долину. Он испугался – вдруг ему больше не суждено увидеть детей и жену.

По утрам в тихой глади бухты отражались горы. На воде колыхались плоты. На берегу громоздились спиленные бревна. Слышалось лошадиное ржание. Дзельквы пилили в окружавших бухту горах Кэндзё, криптомерии свозили по воде с полуострова Одзика. Дзельквы предназначались для киля строящегося корабля, кипарисы, которые доставляли из Эсаси и Кэсэннумы, годились на мачты.

Стук молотков, звон пил, доносившиеся со всех сторон, не стихали ни на минуту; мимо Проповедника со скрипом проехали несколько запряженных волами повозок, нагруженных бочками с лаком для покрытия корпуса корабля.

Плотники, словно муравьи, облепившие корабельный каркас, напоминавший скелет чудовища, работали не покладая рук.

Проповедник долго переводил бесконечные препирательства между испанской командой и матросами-японцами. Испанцы смотрели на японцев как на дикарей и с ходу отвергали все их предложения. Японцы настаивали, что для спуска корабля на воду нужен наклонный скат, по которому, используя людскую силу, можно будет столкнуть его в море. Хотя миссионер знал японский язык очень хорошо, многие специальные слова, которыми обменивались спорящие, были ему незнакомы.

В конце концов стороны все-таки пришли к согласию, и выжатый как лимон Проповедник вышел из хибарки, где собрались спорщики. До полудня оставалось совсем немного, люди могли погреться на солнце и чуть передохнуть, но Проповедник не мог воспользоваться этим кратким отдыхом – ему надо было обойти всю верфь.

На постройке корабля трудилось больше десятка христиан, их поставили на подсобные работы. Во время дневного перерыва Проповедник служил для них мессы, причащал, выслушивал исповеди. Все обращенные были жителями Эдо, где христианство оказалось под запретом. Как только там начались гонения на верующих, они, оставив близких, бежали на северо-восток, где работали на золотых приисках. А проведав, что в Огацу прибыл Проповедник, они, как муравьи, издали чующие запах съестного, стали стекаться туда.

Погода была ясная, но дул холодный ветер. В Эдо, наверное, уже распустились почки на иве, а здесь в горах еще лежал снег, лес на склонах стоял безжизненный. Весна еще не пришла.

Остановившись возле одного из обращенных, Проповедник терпеливо ждал, пока тот закончит работу. Наконец одетый в обсыпанное опилками тряпье рабочий подошел к нему, голову он обмотал тряпкой, чтобы пот не заливал лицо.

– Падре! – обратился он к Проповеднику.

«Да, я здесь не только переводчик, работающий на японцев, а еще и пастырь этих обездоленных людей», – думал Проповедник.

– Падре, разрешите мне исповедоваться.

Они укрылись от ветра за грудой бревен и досок. Мужчина встал на колени, а Проповедник прочитал на латыни исповедальную молитву и, прикрыв глаза, внимал словам, доходившим до него вместе с неприятным запахом изо рта:

– Когда язычники насмехаются над верой Христовой, я молчу, позволяю им издеваться над Иисусом и христианством. Потому что не хочу, чтобы мои товарищи-язычники от меня отвернулись.

– Откуда ты пришел сюда, сын мой?

– Из Эдо, – робко отозвался исповедуемый. – В Эдо нашу веру уже запретили.

Проповедник стал объяснять, что каждый христианин должен служить доказательством существования Всевышнего. Мужчина, слушая его, с грустью смотрел на море.

– Не беспокойся, – пытался утешить его Проповедник, касаясь усыпанных опилками лохмотьев. – Скоро придет день, когда никто не будет смеяться над твоей верой.

Отпустив грехи, Проповедник вышел из тени, отбрасываемой грудой бревен. Мужчина поблагодарил его и неуверенно побрел восвояси. Проповедник знал, что он снова впадет в тот же грех. На христиан, которым пришлось искать спасения в этих краях, такие же рабочие, как они сами, смотрели холодно. В этой стране давно миновали времена, когда даже самураи и купцы наперегонки спешили принять крещение. И виноваты во всем иезуиты! Если бы они, утратив всякую сдержанность, не настроили своим неповиновением против себя правителей Японии, то наверняка золотое время продолжалось бы до сих пор…

«Будь я епископом…»

Устроившись на камне, с которого было видно всю бухту, Проповедник снова предался мечтаниям.

«Я бы не ссорился с японскими властями, как иезуиты. Если бы был епископом, то сделал бы так, чтобы они получали выгоду от отношений с нами и радовались, а мы взамен имели бы свободу проповедовать нашу веру. В Японии это не так просто, как в Гоа или Маниле. Здесь без хитрости и маневров делать нечего. Если уловки помогут внушить несчастным, кто принял веру Христову, самоуважение, я пущу их в ход». Проповедник с гордостью вспомнил своего дядю и других родственников – дипломатов и кардиналов. Ему ни разу не было стыдно за то, что в его жилах течет кровь таких людей.

«У этих коварных японцев…»

Чтобы вести проповедь в Японии, надо быть хитрее. Над бухтой, забитой плотами и бревнами, с пронзительными криками носились птицы, то взмывая ввысь, то чуть не касаясь воды. В воображении Проповедника рисовался его образ – в лиловой епископской митре и такой же сутане. Он пытался убедить себя, что его мечтами движет не мирское честолюбие, а лежащий на нем долг – нести в Японии Слово Божие. «Услышь меня, Господи! – молился Проповедник, подставляя лицо соленому ветру и закрывая глаза. – Если бы я мог послужить Тебе…»

Хижина, которую чиновники выделили Проповеднику в Огацу, стояла у самой бухты, довольно далеко от лачуг плотников и подсобных рабочих. Она ничем не отличалась от других построек в округе – была так же на скорую руку сложена из бревен. Не жилище, а тесная сараюшка – одна комната служила Проповеднику и спальней, и молельней. Со времени учебы в семинарии у него выработалась привычка связывать себе руки перед сном. Он делал это, чтобы не дать волю необузданным желаниям, бурлившим в его пышущем здоровьем теле. Искушение, от которого он должен был отказаться на всю жизнь, уже не мучило его так жестоко, как в молодые годы, однако Проповедник не отказался от этой привычки до сих пор – в одиночестве окончив вечернюю молитву, перед тем как вытянуться на полу, он стягивал руки веревкой. Так поступают с жеребцом, который может взбрыкнуть неизвестно когда.

В ту ночь море бушевало сильнее, чем обычно. Проповедник слушал его рокот, возвращаясь в полной темноте вдоль берега в свое обиталище с письмом из Эдо от отца Диего, которое ему вручили в конторе. Постучав кремнем, он высек огонь и зажег свечу. Колеблющееся пламя, породив тонкую ниточку черного дыма, отбрасывало на бревенчатую стену его внушительных размеров тень. В тусклом свете свечи Проповедник распечатал письмо, и перед его глазами встала плаксивая физиономия молодого никчемного собрата.

«Прошел уже месяц, как вы покинули Эдо. Хуже здесь не стало, но и лучше тоже». Почерк у Диего был никуда не годный, как у ребенка, – каракулями, выдававшими его простодушие, он заполнил целый лист.

«Проповеди по-прежнему запрещены, и нас здесь молча терпят только потому, что городские власти знают, что за прокаженными, кроме нас, ухаживать некому. Но рано или поздно нас тоже отсюда выгонят, и придется бежать на северо-восток вслед за вами.