Сюсаку Эндо – Самурай (страница 9)

К сожалению, должен сообщить крайне неприятное известие. Иезуиты из Нагасаки снова отправили в Манилу и Макао письма, где вас ругают. По их словам, вы очень хорошо знаете о том, какие гонения испытывают христиане в Японии и, несмотря на это, стремитесь добиться от Папы содействия в налаживании торговли между Японией и Новой Испанией. Они утверждают, что эти ваши действия – чрезвычайно опасная авантюра и если так пойдет, из Манилы и Макао будут присылать все новых молодых братьев, ничего не знающих о Японии, что вызовет гнев найфу и сёгуна. Иезуиты уже отправили в Макао просьбу наказать вас. Пожалуйста, учтите это и будьте осторожны…»

Пламя свечи затрепетало, искажая черты Проповедника, делая лицо некрасивым. Он научился справляться с искушением плотского греха, но побороть свой вспыльчивый нрав был не в силах. Болезненное самолюбие – их фамильная черта – порой причиняло ему страдания. Лицо Проповедника, выглядевшего гораздо моложе своих сорока двух лет, побагровело от негодования.

«Найфу и сёгун не подпускают к себе иезуитов, заручиться расположением японских правителей у ордена не получается, вот они мне и завидуют. Не хотят уступать нам право проповедовать здесь Слово Божие».

Веруя в того же Бога, служа той же Церкви, иезуиты бессовестно завидуют, льют потоки клеветы и грязи всего лишь потому, что они принадлежат к другому ордену. Этого Проповедник не мог им простить. Они вели себя недостойно мужчин, боясь вступать с францисканцами в открытый бой и используя в качестве тайного оружия ложь и интриги, как евнухи при дворе китайских императоров.

Рокот прибоя становился все громче. Море словно раздувало гнев в груди Проповедника. Он поднес свечу к письму Диего. Пламя лизнуло исписанную нетвердой рукой бумагу, она побурела и вспыхнула со звуком, напоминающим трепетание крыльев мотылька. То, что разгневало Проповедника, исчезло без следа, но сердце его не успокоилось. Сложив руки, он опустился на колени и стал молиться.

«О Вседержитель! – зашептал Проповедник. – Ты знаешь, кто может послужить Тебе в этой стране – они или я. Обрати меня в камень во имя несчастных обращенных японцев. Как Ты назвал камнем одного из учеников своих»[31]. Проповедник не заметил, что у него получилась не молитва, а поношение тех, кто ранил его самолюбие.

– Падре! – позвал голос из темноты.

Проповедник открыл глаза – в дверном проеме рисовался силуэт человека. Знакомые лохмотья… Это же тот самый работяга, которому он отпускал днем грехи за грудой бревен. Гость так же печально смотрел на Проповедника.

– Заходи, сын мой.

Проповедник поднялся, стряхивая с колен пепел от сгоревшего письма. Глядя на унылое лицо человека, он вспомнил Диего с опухшими, словно от слез, глазами. Не переступая порога, бедняга стал нудно умолять, чтобы Проповедник взял его в плавание, раз японцам будет позволено сесть на большой корабль. Он и его товарищи готовы на любую работу. Их изгнали из Эдо, и они пришли сюда, но и здесь все их сторонятся только потому, что они христиане; и работы почти нет.

– Мы все об этом мечтаем.

Проповедник покачал головой:

– Вы не должны уезжать. Если вы оставите эту страну, на кого смогут опереться священники, которые приедут сюда? Кто возьмет на себя заботу о них?

– Падре смогут приехать еще очень не скоро…

– Нет, скоро. Вот увидишь, во владениях Его Светлости появится много священников из Новой Испании. Вы пока ничего не знаете об этом, но Его Светлость дал обещание и обязательно его исполнит.

«Пройдет какое-то время, и я вернусь сюда во имя этого человека, во имя самого себя. И со мной приедет много наших братьев, – шептал про себя Проповедник. – И тогда меня назначат епископом, поставят над всеми, кто будет здесь нести Слово Божие».

Поглаживая рукой дверной косяк, человек слушал Проповедника с еще более безотрадным выражением на лице, чем прежде. Свеча почти догорела, пламя вдруг взметнулось и осветило спину уходившего.

– Возвращайся с Богом. Расскажи всем, что я тебе сказал. Скоро ваши страдания кончатся. Обещаю.

Плечи и спина человека, как и днем, были усыпаны опилками. Когда его фигура растаяла во мраке, Проповедник ободрился и затянул покрепче веревку на запястьях, чтобы не дать рукам волю, если Сатана попробует раздуть в нем огонь любострастия…

Крестьяне, собравшиеся в передней комнате с утоптанным земляным полом, терпеливо ждали появления Самурая. Представители расположенных в долине трех деревень сидели на корточках, то и дело покашливая и шмыгая носами.

Наконец из глубины дома вышли дядя и Самурай, которых сопровождал Ёдзо. Кашель и шмыганье тут же прекратились.

Свободно усевшись возле очага, Самурай внимательно оглядел крестьян. Он видел перед собой людей с такими же, как у него, глубоко посаженными глазами, скуластых, пахнущих землей. На их лицах оставили отпечаток невзгоды, которые они терпели долгие годы, – снежные вьюги, голод, непосильный труд. Лица людей, привыкших к терпению и покорности. Из этих крестьян надо было выбрать слуг – им предстояло отправиться с ним за море, в Новую Испанию, которая не могла им даже присниться. Из замка поступило распоряжение, чтобы каждый член посольства собирал с собой не больше четырех человек.

– Мы хотим сообщить вам хорошее известие, – опередив Самурая, самодовольно повел речь дядя. – Все, наверное, уже слышали о большом корабле в Огацу. Этот корабль по приказу Его Светлости отправится в далекую страну южных варваров. – Он перевел торжествующий взгляд на племянника. – На нем поплывет Рокуэмон. Как посол Его Светлости.

Однако крестьяне продолжали тупо глядеть на дядю и племянника, не выказывая ни радости, ни вообще каких-нибудь чувств. Они напоминали старых собак, без всякого интереса наблюдающих за тем, что делают люди.

– С Рокуэмоном… – Дядя повел подбородком в сторону Ёдзо, которому, в отличие от крестьян, позволили сидеть не в передней, а в углу главной комнаты, где был очаг. – С Ёдзо мы уже говорили. Кроме него, поедут еще трое, по одному от каждой деревни.

Лица сидевших на корточках крестьян застыли, как бы окоченели. Такое бывало и раньше. Каждый год, когда приходил приказ выделить людей на работы, крестьяне собирались здесь и так же замирали на мгновение, перед тем как Самурай объявлял имена тех, на кого пал выбор.

– Плавание будет долгое, поэтому тем, у кого жены и дети, придется лихо. Подумайте и об этом тоже и решайте сами.

Самурай, сидевший рядом с дядей, подумал, сколько тягот и невзгод выпадет на долю этой тройки. Они, как и он сам, приросли к долине всем естеством, как улитка к своему домику. Однако им придется смириться с чужой волей и выстоять так же, как они переносят снежную бурю, пряча лицо от порывов ветра.

Тесно сбившись в кучу, как куропатки в клетке, крестьяне тихо совещались. Приглушенный разговор продолжался очень долго, все это время Самурай с дядей бесстрастно наблюдали за ними, не говоря ни слова. Наконец от трех деревень были выбраны три парня, бессемейные и бездетные, – Сэйхати, Итисукэ и Дайсукэ. Дядя одобрительно кивнул:

– Мы будем заботиться об их родне, пока Рокуэмон не вернется.

Остальные крестьяне вздохнули с облегчением – сия чаша их миновала. Снова кашляя и шмыгая носами, они поклонились и вышли, надолго оставив после себя запахи земли и пота, въевшиеся в их одежду.

– Ничего, ничего. – Дядя с нарочитой бойкостью ткнул Самурая в плечо. – Конечно, с таким приговором к людям выходить – приятного мало. Но это как на войне. Здесь на кону земли в Курокаве – вернут или не вернут… Рику тоже не позавидуешь – в дорогу тебя надо собирать, вещи укладывать. Когда Его Светлость собирает в замке посланников?

– Через десять дней. Будет давать указания.

– Слушай, Року… – мягко проговорил дядя. – Береги себя в дороге.

Самурай опустил голову. Ему было горько. Дядя думает только об одном – о потерянных землях предков. Сейчас для него весь смысл жизни – вернуть их. Однако Самурай, как и крестьяне, которые только что были здесь, не думали перебираться на новое место. Они хотели жить в этой долине и умереть здесь.

– Пойду посмотрю лошадей.

Сделав Ёдзо знак глазами, Самурай спустился на земляной пол и вышел из дома. Почуяв приближение хозяина, лошади в конюшне забили копытами и заржали. Вдыхая запах прелой соломы, Самурай оперся о поставец и повернулся к слуге.

– Достается тебе, – мягко промолвил он. – Значит, едешь со мной?

Вертя в пальцах соломинку, Ёдзо кивнул. Он был старше Самурая на три года, в волосах уже пробивалась седина. Глядя на него, Самурай вдруг вспомнил, как Ёдзо учил его ездить верхом, ставить силки на зайцев. Он научил его обращаться с ружьем, держаться на воде. От Ёдзо, широкоскулого, с глубоко посаженными глазами парня, пахло землей, как и от других крестьян; он многое открыл Самураю, с детских лет они вместе косили траву, запасали дрова и валежник на зиму.

– До сих пор не пойму: почему меня выбрали посланником? – прошептал Самурай, поглаживая морду тянувшейся к нему лошади. Он обращал этот вопрос не столько к Ёдзо, сколько к самому себе. – Что нам предстоит пережить в путешествии? Куда мы едем? Что это за страна? Поэтому… мне будет спокойней, если ты поедешь со мной.

Ему стало стыдно собственного безволия, и он рассмеялся. Ёдзо отвел глаза, не желая обнаруживать свои чувства, и стал молча сгребать в угол конюшни грязную солому и настилать новую. Видимо, за работой он надеялся отвлечься от беспокойства и тревоги, одолевавших его перед путешествием.