Сюин Фу – Поле жизни, поле надежд (страница 14)

Цуйтай подошла к одеялу и похлопала по нему. Она подумала, что можно вынести и одеяло Дапо, чтобы оно тоже проветрилось. Но только она встряхнула его, как из него выпал вонючий носок. Цуйтай скривилась от досады. Подняв носок, она обнаружила под ним целую кучу скомканной и мокрой туалетной бумаги. От этой находки её сердце забилось, а лицо вспыхнуло, как огонь.

В этот момент во двор вышли курица и гордый петух. Курица кудахтала, то ли жалуясь, то ли маня кого-то. Но куда там! Петух быстро налетел на неё и зажал в углу. Весь двор был залит солнцем, ветер трепал деревья, а тени от веток плясали на земле. Внезапно Цуйтай почувствовала раздражение и швырнула веник в эту любовную парочку. Однако они не разошлись, и ей пришлось самой идти и разгонять их.

Убравшись в доме и во дворе, она задумалась о том, что приготовить на ужин. Решив сделать лапшу, она вспомнила, что в их семье в Фанцуне перед дальней дорогой принято есть пельмени, а после возвращения – лапшу.

Дочка вернулась издалека, и мама решила накормить её сытной мясной лапшой с подливкой. Она нашинковала капусту, нарезала мясо кубиками, измельчила лук и имбирь – всё было готово, осталось только сварить бульон. Замесив тесто, она раскатала его, нарезала тонкую лапшу и разложила на столе. Но, несмотря на все усилия, её мысли возвращались к тому, что она увидела. Ей было жаль Дапо, который, несмотря на свой юный возраст, уже стал плечистым мужчиной. А его жена была далеко.

Она была зла на Айли за то, что она так легко оставила мужа и забрала ребёнка. Непонятно, как можно быть такой бесчувственной? Как можно всё время думать только о своих родителях? Неужели жизнь у них безоблачна? Может быть, у них все миски и ложки золотые?

Дапо и остальные вернулись домой только к обеду. Цуйтай сразу же принялась за приготовление лапши, приговаривая: «Мойте руки, зовите Гэньлая, пусть идёт обедать».

Они сели вчетвером за стол, чтобы поесть лапшу в семейном кругу. Эрню, стараясь похудеть, перекладывала мясо из своей миски в миску Гэньлая. Цуйтай заметила это и спросила:

– Что происходит? С каких пор ты стала вегетарианкой?

– Я худею, – ответила Эрню. – Это просто ужасно – даже холодная вода, которую я пью, откладывается на боках! Это невыносимо.

– Но зачем тебе худеть? Разве кости и кожа – это красиво?

– Мам, ты не понимаешь.

– Ох, не говори так! Я, значит, ничего не понимаю?

Эрню протянула ещё одну палочку мяса отцу. Цуйтай с прищуром посмотрела на Гэньлая:

– Ты и правда ешь? Не стыдно?

– Она же не ест, – ответил он. – Зачем добру пропадать?

– Не ест? Это она тебе уступает! Дитё тебя жалеет!

– У меня бездонный желудок, – ухмыльнулся Гэньлай. – Мне всё равно, что есть – мясо или что-то другое.

– Я стала вегетарианкой, – сообщила Эрню. – Стараюсь есть меньше углеводов и совсем не ем мясо.

Цуйтай фыркнула:

– Прекрасно! На Новый год тоже будем есть траву, сэкономим. А что такое «углеводы»?

Эрню хихикнула:

– Ну, это же ваши булки, лапша, лепёшки…

– Ох, не говори так… И что же ты тогда будешь есть?

Дапо молча ел, шумно поглощая пищу, словно вся его жизнь заключалась в этой миске. Цуйтай посмотрела на сына – высокий, крепкий, плечистый. В её душе смешались радость, досада, жалость и злость, и она не могла выразить свои чувства словами.

Поев, они начали убирать со стола. Цуйтай убирала, а Эрню доставала из сумки подарки: для папы, для мамы, для брата, для невестки. А вот и последний – плюшевый поросёнок с бантиком, его влажные глазки были как у живого. Это для Сяони, в честь наступающего года Свиньи.

Цуйтай взглянула на игрушку – ну, конечно, милая… но в её голове снова возникли тягостные мысли. А Эрню всё крутилась с хрюшкой, приговаривая:

– Мам, смотри, какая хорошенькая! Ну, посмотри на её пятачок!

– Вот и наша красавица, – с улыбкой произнесла Цуйтай. – Только, к сожалению, без денег. Всё бы тебе тратить.

– Но ведь Новый год! И я же сама заработала – на подработке.

– Неважно, кто заработал, но деньги нужно тратить с умом. Лучшая сталь должна пойти на изготовление лезвия меча.4 Я вас с детства так учила.

– Ой, ну всё, – вмешался Гэньлай. – Опять ты за своё. Ребёнок с добрым сердцем, подарки несёт, такую дорогу проделала – а ты её носом тыкаешь.

– Разве я не люблю подарки? Да я себе на праздник даже шмотки не купила. А всё ради кого?

– Да ну вас! – вспылила Эрню. – Только я приехала – уже ругань. Нельзя просто поговорить?

– А я, думаешь, не хочу смеяться? Да где у меня радость? Вся душа – в заплатках, ни одного целого места не осталось!

Гэньлай взглянул на Эрню и показал ей глазами – мол, пойдём. И отец с дочкой вышли из дома.

Цуйтай в одиночестве убирала посуду, а по её щекам текли слёзы. Солнечный луч, ударив в стекло, отражался в тазу с водой, создавая причудливые брызги и мигающие блики. К ней подбежала курица, покружилась около, но, увидев, что хозяйка не обращает на неё внимания, убежала прочь. На табуретке сидела плюшевая свинка, которую привезла Эрню, – она казалась такой важной и невозмутимой, глядя из-под банта с невинным видом, будто не она была причиной всего происходящего.

Эрню зашла на кухню, обняла мать за плечи и прошептала:

– Давай, мама, отойди, я всё приберу сама.

И вытолкала её из кухни. А во дворе Гэньлай качал насосом колесо на своём старом велосипеде – он приседал, подпрыгивал и снова приседал. Пуховик у него был только накинут, и рукава болтались, словно крылья. Цуйтай некоторое время смотрела на него, а потом сказала:

– Завтра уже двадцать третье, что же делать? Может, ещё раз сходить позвать?

Гэньлай приставил насос к стене, прощупал шину и ответил:

– Конечно, нужно пригласить. Ведь приближается Малый Новый год. Где это видано, чтобы невестка этот день проводила в родительском доме?

– Но её мать выдвинула условие, которое нам не под силу выполнить.

– А что говорит сама Айли? Может быть, Дапо стоит с ней поговорить?

– Айли обижена и молчит. А твой сын… Ты же знаешь, он как лёд: сколько ни бей, не растает.

Гэньлай достал кисет с табаком и начал скручивать самокрутку. Он покупал крепкий ароматный табак на ярмарке. В Фанцуне мужчины его возраста обычно курят самокрутки, так как сигареты дорогие и не такие приятные. Гэньлай свернул самокрутку, отломил кончик, чиркнул зажигалкой, глубоко затянулся и выдохнул дым. Затем он произнёс:

– Нужно пойти и позвать их. Наше дело их пригласить, а придут они или нет – это уже их решение.

Цуйтай кивнула:

– Да, ты прав. Но кого теперь звать? Мы уже обращались ко всем, кого можно было, но безуспешно.

– Как ты думаешь?

Они долго обсуждали этот вопрос, но так и не пришли к какому-либо решению. Цуйтай щёлкнула зубами и топнула ногой:

– Ладно. Я пойду к Сянло. Как говорится, бедность – не порок, а голод – не тётка.

Гэньлай усмехнулся в ответ.

– Может быть, обратиться к жене Чжуншу?

– Вряд ли это поможет. У Чжуншу сейчас власть, и она словно царевна небесная. Мы с ней не были близки, с чего бы ей нас жалеть? Сянло – всё-таки свой, родной человек. А если мы пойдём к посторонней, Сянло будет обидно, как будто мы не ценим своих близких.

Гэньлай затянулся и произнёс:

– Да, это разумный аргумент.

– А может, ты сам сходишь?

– Я? – удивился Гэньлай.

– Ну, ты же старший брат. Пойдёшь и попросишь по-хорошему, возможно, тебе не откажут.

Гэньлай вспылил, затушил сигарету и поднялся:

– Всё, хватит, значит, я пойду.

– Эй, не дури, – засмеялась Цуйтай. – Кто тебя посылал-то? Я только сказала – ты сразу и побежал. Я сама пойду, если надо, на восьми носилках её отнесу!

Гэньлай сел на велосипед и начал выезжать за калитку.

В это время Эрню оживлённо болтала с кем-то, но её собеседника не было видно. Она то шептала, то смеялась. В комнату вошла Цуйтай, и Эрню жестами показала ей, чтобы она не мешала.