Сюин Фу – Поле жизни, поле надежд (страница 10)

– Да, он самый. Хотя я и не могу сказать, кто из них старший – Фэн первый или Фэн второй, но, кажется, старший – он. У его матери сильный характер, но она не может повлиять на сына. В народе говорят: «Каждому овощу свой уксус». И это не просто поговорка.

– А ведь она, мать Фэна, всегда славилась своим красноречием, – вставила Цуйтай.

– Но что с того? Они происходят из семьи бывших зажиточных. В их доме снохам не разрешается говорить. В молодости и она, мать Фэна, боялась своей свекрови, не смела сесть и ела стоя. Она думала, что наконец-то обретёт покой, но как всё обернулось? Теперь всё совсем иначе…

Заметив, что Цуйтай не поддерживает разговор, свекровь замолчала. Она подбросила ещё соломы в топку и снова взялась за мехи. Печка затрещала.

В её старом доме готовка осуществляется в небольшой западной комнате, на древней глиняной печке с мехами. В Фанцуне большинство людей уже не используют такой способ приготовления пищи, предпочитая газ или электричество. Это очень удобно: можно готовить быстро и сохранять чистоту. Однако в старых домах, где уклад жизни устоялся, ещё можно увидеть печи с мехами.

Цуйтай, окинув взглядом комнату, заметила, что стены почернели от копоти. На цементном столе стояли древние полки, накрытые тряпицей с цветочками. Под этой тряпицей хранилась кухонная утварь. На полках можно было увидеть баночки и бутылки с солью, маслом, соевым соусом и уксусом, которые были покрыты слоем пыли. На полу лежало несколько головок лука, пара кочанов капусты, немного картошки и мешочек с просом, стояла чёрная сковорода, накрытая крышкой. Цуйтай подумала, что свекровь неряшливая хозяйка, и хотела взяться за уборку, но потом передумала. «Не хочу знать, как она готовит свой пирог. Лучше съесть и забыть», – решила она.

На стене, напротив печи, висел образ Цзаваня (кухонного божества), окружённый цветными бумажками. В Фанцуне двадцать третьего дня двенадцатого месяца отмечается особый праздник – Цзаваня провожают на небо. Считается, что он весь год наблюдает за домом, а в этот день возвращается в Небесный дворец, чтобы доложить обо всём увиденном. Чтобы Цзавань не рассказал ничего плохого, его угощают липкими сладостями, так называемыми «сахарными тыковками», которые должны «прилипнуть к языку» и заставить его говорить только добрые и сладкие вещи.

Раньше в этот день каждая семья прощалась с Цзаванем: снимали старое изображение, сжигали его и приклеивали новое. Но теперь мало кто следует этому обычаю. Пожилые люди продолжают его соблюдать, а молодёжь не интересуется такими вещами. Да и старикам уже тяжело поддерживать этот ритуал. Ведь невозможно сделать алтарь для божества возле газовой плиты.

Цуйтай размышляла об этом, когда в окне мелькнула чья-то тень. На пороге появилась Гэньлянь, улыбаясь и пуская пар изо рта:

– Вы тоже здесь, сестрица? А тётя где?

– Да вот, пирог готовит, – ответила Цуйтай и обернулась. – Гэньлянь пришла, вас зовёт.

Свекровь добавила в огонь ещё стеблей и вышла.

– Лянь, подожди немного, сейчас горячий пирог подам, – сказала она.

– Я пришла от мамы, – ответила Гэньлянь. – Она завтра собирается печь лепёшки с начинкой и зовёт тётю прийти к нам отобедать.

– Ну как же, – обрадовалась свекровь. – Скажи маме, я обязательно приду. А ты пирога подождёшь или мне самой отнести?

– Я ещё в дом Гуанцзюя иду – пельмени лепить. У них же сватовство! – и ушла.

Цуйтай посмотрела ей вслед. Полненькая, она даже лучше выглядит. На ней было надето бледно-жёлтое пуховое пальто до самых щиколоток, а воротник из белого меха развевался на ветру. Кажется, это та самая куртка, что у её золовки Сянло. Мягкая, красивая – аж завидно.

Свекровь вернулась к мехам.

– Вот с третьей невесткой я всю жизнь в ладу, – сказала она. – Из всех невесток только с ней и сложилось. Жаль её, судьба непростая: твой дядя давно умер, она с тех пор всё одна. Грустно.

– Когда испечётся пирог, я отнесу ей кусочек, – предложила Цуйтай. – Не знаю, будет ли она сама его есть, но всё равно передам. У каждой хозяйки свой вкус.

Свекровь снова заговорила о прошлом. Цуйтай слушала её, но думала о другом. Она вышла от свекрови, чувствуя, как внутри словно кто-то скребётся – никакого покоя. Было уже далеко за полдень, а от Дапо ни одного звонка. Она забеспокоилась: не случилось ли чего? В руках у неё было два горячих куска пирога, но пальцы всё равно замёрзли.

Над полями лежал лёгкий туман. За домами находились только свинарники и курятники. Кто-то как раз строил загон для свиней. В воздухе витал слабый запах навоза. Зимой его можно терпеть, но летом дышать было просто невыносимо.

Гэньлай, её муж, был в загоне. Одетый в старую рабочую одежду и резиновые сапоги по колено, он суетился вокруг свиньи, которая только что опоросилась. Свинья лежала, еле дыша от слабости, но её узкие глаза смотрели на поросят спокойно и сосредоточенно. Гэньлай держал одного и вливал ему лекарство. Поросята визжали, как будто их резали.

Цуйтай хотела помочь, но Гэньлай не позволил:

– Грязно, не лезь.

Она пошла растопить печку, подложила уголь, открыла поддувало и поставила пирог рядом с собой на низкую табуретку. Потом передумала и сунула его за пазуху.

Когда Гэньлай закончил свои дела и вымыл руки, она протянула ему горячий пирог:

– Твоя мать испекла, ешь.

– А ты? – удивился он.

– А я что, по-твоему, только и умею, что пироги печь?

Он взглянул на неё и по выражению лица понял, что у неё снова проблемы.

– Опять новости с Тяньчжуаня? – спросил он.

– Твой сын… Ты же его знаешь! Как будто орёл без хвоста! Ни дня без переживаний, он времени зря не теряет.

Гэньлай промолчал, продолжая жевать пирог.

Снаружи было тихо. Только ветер гудел в степи. В окно чтото стучало – это ветер трепал его. В печке плясали языки пламени, облизывая чайник. Вода в нём булькала, и пар наполнял комнату, смешиваясь с тяжёлым серным запахом угля.

Внезапно Гэньлай сказал:

– А я тебе хорошую новость принёс. Хочешь послушать?

– Что у тебя за радости такие? – спросила она.

– Цены на свинину подскочили. Это ведь хорошо, правда?

– Правда? Не шутишь?

– Это было бы свинство – так шутить.

Цуйтай рассмеялась.

– Наконец что-то хорошее, – оживилась она. – А к концу года сколько продашь? Сколько выйдет?

Гэньлай начал считать по пальцам, и она с радостью слушала его. – Прежде всего мы должны расплатиться с долгами. Тяжело жить в таком состоянии.

Они начали обсуждать, кому и сколько нужно отдать в первую очередь, а кто может подождать.

– Сянло – сразу. Не хочу быть у неё в долгу.

– У неё большая сумма, она не торопится. Ей не нужны деньги прямо сейчас.

– Вот и начнём с неё – хотя бы немного.

– Не стоит мелочиться. Лучше отдать всё сразу, с размахом.

– Я просто не хочу быть ей должна.

– Мы и так должны ей уже много лет. Пусть потерпит. Она не бедствует.

– Да, не бедствует. У неё всё есть: и бизнес, и хватка, и деньги.

Гэньлай замолчал.

– Сколько можно быть у неё в подчинении? Постоянно приходится лебезить, угождать ей. Разве она лучше нас? Почему у нас всё не так?

Она увидела, как он продолжает есть, и вышла из себя. Схватила оставшийся кусок и со всей силы выкинула его на улицу. Тут же подбежала белая собака, схватила добычу и была такова.

Гэньлай всё ещё не мог выговорить ни слова, потому что был занят пирогом, только глаза у него округлились от удивления. Цуйтай, глядя на него, не смогла сдержать смех. Она вздохнула и поставила перед ним стакан с горячей водой. Наконец он проглотил еду и сказал:

– Ну ты даёшь! Сколько тебя знаю, а характер всё тот же.

Когда Цуйтай шла домой, зазвонил её телефон. Это был Дапо.

– Вы вернулись? – спросила она.

– Почти у въезда в деревню, – ответил он.

Цуйтай поспешила домой. Поля были безмолвны. Под зимним закатным солнцем всё казалось ещё тише и шире. Она шла быстро, глубоко дыша. И тут она увидела, как их машина свернула с шоссе и, словно стрела, понеслась в деревню. Сердце забилось так сильно, что стало трудно идти.

Как только Сяо Луань и Чоу Цзюй переступили порог, Цуйтай тут же провела их в дом, усадила и попросила Дапо принести воды. Однако тот не сдвинулся с места. Цуйтай сердито скрипнула зубами, встала, сама пошла за водой и подала гостьям по чашке.

Чоу Цзюй с жадностью выпила воду и воскликнула:

– Ох, святые небеса, полдня в горле стояла сухость!

Сяо Луань фыркнула: