Сью Кид – Тайная жизнь пчел (страница 59)
Я не раз слышала от Августы фразу: «Если тебе что-то от кого-то нужно, предоставь ему шанс дать это тебе». Ти-Рэю нужен был способ сбыть меня с рук, позволяющий сохранить лицо, и Августа ему этот способ предоставила.
Мое сердце бешено колотилось. Я наблюдала за ним. Он один раз глянул на меня, потом опустил руку.
– Ну и скатертью дорога, – буркнул он и пошел к двери.
Нам пришлось немного расступиться, освободив проход в нашем женском строю, чтобы пропустить его.
Входная дверь захлопнулась за его спиной. Мы молча переглянулись. Казалось, весь воздух в комнате закончился, когда мы одновременно вдохнули и задержали его в легких, дожидаясь момента, когда уже точно можно будет выдохнуть.
Я услышала, как он завел двигатель грузовика, и, не дав здравому смыслу шанса меня остановить, бросилась бежать по двору, догоняя его.
Розалин окликнула меня, но у меня не было времени на объяснения.
Грузовик сдавал задом по подъездной дорожке, выбрасывая из-под колес комья земли. Я замахала руками.
– Остановись! Стой!
Он затормозил, свирепо глядя на меня сквозь ветровое стекло. Позади меня Августа, Розалин и «дочери» высыпали на переднюю веранду. Я подошла к кабине грузовика. Он высунулся из окошка.
– Я просто должна спросить тебя… – начала я.
– О чем?
– Ты говорил, в тот день, когда умерла моя мать, я подобрала пистолет, и он выстрелил…
Я смотрела на него в упор.
– Мне нужно знать, – сказала я. – Это я сделала?
Краски во дворе менялись вместе с бегом облаков, перетекая из желтого в светло-зеленый. Он провел ладонью по лицу, опустил глаза, потом снова взглянул на меня.
Когда он заговорил, из его голоса исчезла грубость.
– Я мог бы сказать тебе, что это сделал я. Вот что ты хочешь от меня услышать. Я мог бы сказать тебе, что она сама это сделала. Но в обоих случаях я бы солгал. Это ты сделала, Лили. Ты не хотела, но это была ты.
Он смотрел на меня еще мгновение, а потом стал выезжать со двора, оставив меня стоять в облаке запаха машинного масла. Пчелы вились повсюду, зависали над гортензиями и миртами, росшими на лужайке, над жасмином на опушке леса, над лимонником у изгороди. Может быть, он сказал мне правду, но с Ти-Рэем ни в чем нельзя быть уверенной на сто процентов.
Он отъезжал медленно, а не рванул вперед по шоссе, чего я, признаться, ждала. Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду, потом повернулась и окинула взглядом Августу, Розалин и «дочерей», так и стоявших на веранде. Этот момент я помню отчетливее всего – как я стояла на дорожке, глядя на них. Помню, как они стояли и ждали. Все эти женщины, со всей их любовью, ждали меня.
Я бросила один последний взгляд на шоссе. Помню, как подумала, что он, наверное, любил меня – на свой собственный скаредный лад. Он ведь отказался от прав на меня, не так ли?
Я до сих пор говорю себе, что, уезжая в тот день, он имел в виду не «скатертью дорога»; он имел в виду:
Я знаю, это абсурдная мысль, но верю в благую силу воображения. Иногда я представляю, что в Рождество от него придет посылка, не обычные стандартные «свитер-носки-пижама», а что-то по-настоящему продуманное, например, браслет с подвесками из настоящего золота, а на открытке он напишет: «
Осенью Южная Каролина меняет краски, становясь рубиново-красной и ярко-оранжевой. Теперь я смотрю на них из своей комнаты на втором этаже, из той комнаты, которую освободила Джун, когда в прошлом месяце вышла замуж. О такой комнате я не могла и мечтать. Августа купила мне новую кровать и трюмо в стиле французского Прованса из каталога
Люнелла сотворила для меня шляпу, которая дала фору всем остальным когда-либо сотворенным ею шляпам, включая и свадебную шляпку Джун. Она отдаленно напоминает мне папскую тиару. Такая высокая – все тянется и тянется вверх и никак не заканчивается. Однако округлости в ней больше, чем в папской тиаре. Я рассчитывала на голубую, но нет – Люнелла сшила ее в золотых и коричневых тонах. Думаю, она задумывалась как этакий старомодный улей. Я надеваю ее только на встречи «дочерей Марии», поскольку в любом другом месте она стала бы причиной многомильных заторов на дорогах.
Клейтон приезжает раз в неделю, чтобы рассказать, как он решает в Сильване наши с Розалин вопросы. Он говорит, что нельзя избивать заключенного в тюрьме и рассчитывать, что это сойдет виновнику с рук. В любом случае, по его словам, к Благодарению с меня и Розалин снимут все обвинения.
Иногда Клейтон привозит с собой дочь, Бекку. Она на год младше меня. Я всегда представляю ее такой, как на фотографии в его офисе, держащей его за руку, прыгающей через волну. Я держу вещи матери на особой полочке в своей комнате и позволяю Бекке рассматривать их, но не трогать. Когда-нибудь я разрешу ей взять их в руки, поскольку так положено поступать подругам. Ощущение, что мамины вещи – священные предметы, уже начинает слабеть. Скоро я буду протягивать Бекке щетку моей матери со словами: «Вот, хочешь причесаться этой щеткой?» Или: «Хочешь поносить эту брошку с китом?»
На обедах в школьной столовой мы с Беккой присматриваем за Заком и садимся рядом с ним при любой возможности. У нас сложилась репутация «любительниц черномазых», и когда разные придурки скатывают выдранные из тетрадей листы в шарики и кидаются ими в Зака в школьном коридоре – похоже, это их любимое занятие на перемене, – мы с Беккой получаем снаряды в затылок почти так же часто, как он. Зак говорит, что нам следует ходить по разным сторонам коридора. На что мы отвечаем: «Бумажный шарик – подумаешь, большое дело!»
На фотографии, висящей у моей кровати, моя мать вечно улыбается мне. Думаю, я простила нас обеих, хотя иногда по ночам сны снова уносят меня в печаль, и мне приходится просыпаться и заново прощать нас.
Я сижу в своей новой комнате и записываю все подряд. Я теперь хранительница стены. Я подкармливаю ее молитвами и свежими камнями. И не удивлюсь, если стена плача Мэй переживет нас всех. В конце времен, когда разрушатся и осыплются все здания на Земле, она будет стоять.
Каждый день я навещаю черную Марию, и она смотрит на меня мудрым взглядом. Лицо ее древнее самой древности и прекрасно в своей некрасивости. Каждый раз, когда я ее вижу, мне кажется, что трещины вгрызаются в ее тело глубже, что ее деревянная кожа старится прямо на моих глазах. Я никогда не устаю смотреть на ее вскинутую вверх мускулистую руку, на ее кулак, напоминающий электрическую лампу, что вот-вот лопнет. Она – мышца любви, эта Мария.
Я ощущаю ее в самые неожиданные моменты, ее Успение и вознесение на небеса происходит в разных местах внутри меня. Она восстает всегда внезапно, и когда это происходит, она не поднимается ввысь, все дальше и дальше в небо, а все глубже и глубже проникает в меня. Августа говорит, что она углубляется в дыры, которые проделывает в нас жизнь.
Нынешняя осень – время чудес, однако каждый день, каждый божий день я мысленно переношусь в тот выгоревший августовский вечер, когда уехал Ти-Рэй. Возвращаюсь в тот единственный миг, когда я стояла на подъездной дорожке, на мелком гравии и комьях земли, и оглядывалась на веранду розового дома. И там были они. Все мои матери. У меня матерей больше, чем у любых первых попавшихся восьми девочек. Они – луны, льющие на меня свое сияние.
Я указываю следующие источники с благодарностью – не только за информацию о пчелах, пчеловодстве и производстве меда, которую они мне дали, но и за взятые из них эпиграфы к каждой главе: «Из жизни пчел» Карла фон Фриша, «Медоносная пчела» Джеймса Л. Гулда и Кэрол Грант Гулд, «Королева должна умереть, и другие дела пчел и людей» Уильяма Лонггуда, «Человек и насекомые» Л.Х. Ньюмана, «Пчелы мира» Кристофера О’Тула и Энтони Ро и «Исследование мира общественных насекомых» Хильды Саймон.
В 1964 году я была подростком и жила в крохотном городке, затерянном в сосновых лесах и рыжих полях Южной Джорджии, где мой род обосновался как минимум двести лет назад, на том самом участке земли, где некогда поселились мои прапрадеды. Юг, каким я его знала в шестидесятые, был миром парадоксов. С одной стороны, в нем существовали сегрегация и худшие проявления несправедливости, а с другой стороны, в то же время меня окружала милая сердцу, почти пасторальная жизнь. Я могла зайти в аптеку и взять вишневой кока-колы, попросив записать покупку на счет отца, или отправиться в универсальный магазин и купить себе пару спортивных носков за счет матери – и не успевала я вернуться домой, как моя мать уже знала, сколько колы я выпила и какого цвета носки купила. Это был идиллический, замкнутый мирок маленького городка, вращавшийся вокруг церковных мероприятий, футбольных матчей местной школьной команды и частных «уроков манер» в доме моей бабушки. Однако несмотря на то что мир моего детства был населен множеством афроамериканок, в нем существовало невероятное расовое разделение. Я отчетливо помню лето 1964 года с его кампаниями по привлечению избирателей, кипящими расовыми трениями, с бурно развивавшимся осознанием жестокости расизма. Это лето коренным образом изменило меня. У меня сохранилось множество воспоминаний, которые я никак не могла переварить. Думаю, уже тогда я знала, что когда-нибудь мне придется искать для них своего рода искупление с помощью литературного творчества. Когда я начала писать «Тайную жизнь пчел», борьба за гражданские права стала фоном для событий романа, происходящих в 1964 году. Я просто не смогла бы поступить иначе.