Сью Бёрк – Интерференция (страница 32)

Что-то грохнуло снаружи, и я вздрогнул. А потом я опознал этот звук: трещотки, которые носила городская стража, парами обходившая город. Не остановятся ли они у моей лаборатории? Я работаю ночью, так что центральный купол светится, и они поймут, что я здесь. Я заблокировал дверь, чтобы ни коллеги, ни миряне не могли войти и увидеть, чем я занят. Никаких коллег: я не готов поделиться своими знаниями – и, возможно, никогда не буду готов. Никаких мирян, потому что они меня остановили бы.

А может, и сделали что-то похуже. У них масса правил насчет всех растений. Можно срывать какие-то растения или плоды, и нельзя другие, или только какие-то части, или в какое-то определенное время. И прежде всего нельзя даже трогать радужный бамбук, ни в коем случае его не жечь, хоть он громадный и растет повсюду. А я препарирую образцы радужного бамбука!

Трещотка звучала все тише: стража прошла дальше, оставив меня в холодной лаборатории с каменными стенами и стеклянным куполом – наедине с этим растением, у которого могут быть глаза.

Я ввел датчики в препарат, установил его бережно… бережно… перед МР и накинул на аппарат куртку, чтобы ствол оказался в темноте. Поднес лампу ближе и осторожно снял куртку. Датчик дернулся. Глаз распознал свет.

Я повторил попытку. И еще один раз. А потом я взял лампу, которая давала ультрафиолетовый свет. Еще одна реакция. И еще раз, чтобы окончательно убедиться. А потом повторить с другим омматидием.

Глаза. Крошечные глаза. Их у него было множество. Я рассмотрел ствол под микроскопом и начал считать глазные клетки в выбранном наугад узле – первом, который взял. Тридцать четыре в этом узле, три узла на полуметровой соломине – а соломина небольшая по сравнению с монструозными стволами, которые я кое-где видел, причем эти растения присутствует повсюду. Чтобы записать общее количество глаз в этой долине, может потребоваться научная формула, потому что мы с Земли нужного количества нулей не привезли.

Если серьезно, то для обработки всех данных ото всех этих глаз необходимы громадные ресурсы мозга. Я уже видел мозги – то есть пучки нейронов – в некоторых корнях, собранных у других растений, исследовал их под микроскопами, МР-сканерами, сравнивал с животными Земли и Мира (спасибо, коллеги, за ваши заметки). Я нашел то, что искал: длинные тяжи ганглий в корнях наряду с сосудистыми пучками ксилем и флоэм и всего того, что может присутствовать в корнях. А еще там были вторичные массы, с новыми тяжами и ганглиями. Интересно.

Бамбук должен иметь подобные корни – мозг. И он может отращивать дополнительные мозги. У каждого растения на этой планете имелась нервная ткань, и у многих был мозг. Однако не такой большой, как у радужного бамбука. Он способен на многое с мозгом такого размера и с информацией практически от каждой части своего места произрастания.

Способен ли он слышать? То есть обнаруживать вибрацию? И обонять? Вероятно, да. На Земле растения улавливают вещества, находящиеся в воздухе, замечают движение и притяжение. В этом стволе нервных клеток было достаточно для самого разнообразного чувственного восприятия. Мне необходимо продолжать исследования.

Ох и как же мне хотелось этим заняться! Мне хотелось, чтобы растение – любое растение – меня почувствовало, взаимодействовало и общалось со мной, мыслило так, чтобы мне это было понятно.

Должен быть способ общаться с разумным растением, осознающим свое окружение. На Земле я смог бы взаимодействовать со… скажем… золотой рыбкой, научить ее проходить очень простой лабиринт, но не с дубом, а ведь дуб может жить веками и становиться мудрее меня. Я никогда не считал растения простыми автоматами, живыми саморегулирующими механизмами, тупо совершающими какие-то действия. Растения дают плоды для пищи. Это демонстрирует их осознание нас как плодоядных – возможно, туманное осознание, но тем не менее реальное. Насколько больше они знают?

Если бы только мы могли… измерить реакцию растения, наблюдать за тем, как оно принимает решение… как-то так. На что бы растения ни были способны, сколько бы я бесполезно ни наблюдал за ними, воображая их тайную жизнь, – пусто.

А миряне что-то знают, но не желают нам говорить.

Однако время было позднее, я устал, и мне пора было спать, а ведь мне еще предстояло тщательно за собой подчистить. Где спрятать образчики бамбука? Отключая и убирая приборы, я ломал голову над этим. А потом меня осенило: я брошу их в сортир – «центр даров», как они его называют. Дары? Кому? Бамбуку, который оккупировал город. Такому большому растению требуется масса азота.

И вот я ушел с пакетом препаратов и выбросил их, пока пользовался сортиром (это тебе, Стивленд!), и отправился спать в домик, который занимал с другими учеными, Му-Ри. Я думал, что буду слишком напряжен, чтобы заснуть, однако быстро отключился под захватывающие мысли. С первой минуты, как я увидел бамбук, я понял, что он принесет мне неплохие деньги, если мне удастся захватить его домой. Можно ли представить себе более красивое садовое растение? Большой, прекрасный бамбук.

Но теперь я не просто разбогатею, я прославлюсь – по крайней мере в научных кругах. И даже если на Земле к нашему возвращению по-прежнему будет царить фашистское безумие, деньги и слава меня защитят… но только если мне удастся больше узнать о бамбуке – громадном растении, способном видеть и мыслить. Bambusasapiens. Миряне многое знают. Как добиться, чтобы они мне рассказали?

О, и его плоды – такие возможности…

На следующее утро тройняшки Му-Ри вытащили меня из постели – три идентичных клона. Если они отключали свой идентификатор (что делали частенько), различить их было невозможно – ни внешне, ни по характеру, ни по знаниям. Посредственные зоологи, которым нравилось быть тремя частями одного.

Мне не нужны были их подозрения, так что я встал, натянул комбинезон и одежду и отправился с ними на завтрак. Небо было ясным, воздух – чуть прохладным. Зоологи весело обсуждали каких-то гигантских пауков, которых наконец-то описали.

– Они повсюду, – сказал мне ближайший Му-Ри, – но маскируются.

– Здесь? – подыграл я им, указывая на гигантский бамбук, мимо которого мы проходили.

– Нет, не в городе. Сюда они не заходят. Колония отучила их приходить. Но стоит выйти из города – и они повсюду.

Этот гигантский бамбук, мимо которого мы прошли, – он за нами наблюдает? Наверняка да. У тех глаз не было век. О чем он думает? Обо мне? Имея столько мозгов, он должен о чем-то думать. У животных мозги управляют процессами жизнедеятельности, движением, поиском пищи, какими-то действиями. Насколько я знаю, растения на Земле, даже секвойи, прекрасно без них обходятся. А здесь?

– Как вы считаете, насколько сильно колонисты изменили окружающую среду? – спросил я.

– В планетарном масштабе – незначительно. Все еще нетронуто. Ты же видел результаты облетов, которые мы делали на корабле. Потрясающе. Непосредственно рядом – пара одомашниваний и кое-какие условные реакции, но и только. Колония маленькая.

– Но есть нечто интересное, – подхватил другой Му-Ри. – Колонисты говорят, что не одомашнивали фиппокотов и фиппольвов. Они были одомашнены до того, как они сюда пришли, и не стекловарами, которые попали на планету незадолго до них. Доказательств у них нет. Они просто так считают.

Они дружно покачали головами, удивляясь.

– Точно, – отозвался я. – Они что-то знают, но нам не говорят.

– Как они смогли так быстро окультурить столько растений? – вопросил один из них.

– Хороший вопрос, – поддержал я. – Если бы мне удалось добиться, чтобы кто-то поговорил со мной откровенно, я смог бы узнать ответ.

На самом деле этот вопрос сам собой напрашивался. Я его задавал, но не получил удовлетворительных ответов. А если все растения способны мыслить, то вопросы становятся даже более непростыми. С чего бы, например, ананасам сотрудничать и становиться культурным растением? Они как-то договорились? Как? Участвовал ли в этом бамбук? А если колонисты узнают, что я стащил образцы бамбука и их исследовал, станут ли они вообще со мной разговаривать? Или просто убьют?

Мы зашли в большое прямоугольное здание рядом с кухней, где все питались: очень похоже на школьную столовую. Раздача и шведский стол в одном конце, а все остальное помещение заполнено столами и скамьями. Масса света и масса окон, и большие двери открываются в хорошую погоду. Я огляделся и попытался вспомнить занятия по социологии, потому что если удастся выявить слабые звенья, то я смогу вытянуть из кого-нибудь сколько-то информации.

Колонисты обычно рассаживались в соответствии с поколениями, каждое из которых имело свой маркер, например черные шляпы или бритые головы, – но не всегда. Иногда они собирались рабочими группами или семьями. Может, я найду группу фермеров? Они могли бы что-то мне рассказать.

Если вообще станут со мной разговаривать. Во время эпидемии гриппа они держались от меня подальше, словно я сорняк, готовый испортить их поля, как будто это я источник инфекции. (Я проверил: я им не был.) После того как нашли антивирусное средство, которое за пару суток поставило на ноги всех больных, кроме самых тяжелых, а всем остальным дало иммунитет, они все равно продолжали смотреть на меня так, будто я вот-вот мутирую в ядовитую крапиву.