Сью Бёрк – Интерференция (страница 28)

«Так же, как посаженный».

– Как? Ты можешь мне показать?

– Лук прямо здесь, – сказал Цвик, махнув в сторону голого сада.

– Вот он? – переспросил Зайвон, указывая на узкую полоску детских посадок вокруг исторического музея.

Цвик пыхнул смехом.

«Нет. Это – редкие цветы, – написала я. – Особые тюльпаны, лилии из чащи и другие. Цвик тебе покажет лук».

Тот сделал несколько шагов и указал на густые розетки листьев, пробивших влажную почву.

– Ты можешь его выкопать? – спросил Зайвон.

Цвик зашел в сад.

– Но ты, царица. Почему не ты?

«Во время страды я собираю плоды и зерно, но не копаю».

– Почему?

«Я мать».

– И что?

«Копают работники».

Он долго читал мой ответ. Трещотка завозилась у Цвика на спине, а тот пропел ей тихую песню. Наконец Зайвон сказал:

– Ты говоришь, царицы не копают. Ты понимаешь слово «равенство»? Понимаешь?

«Да. Стекловары и люди равны». И Стивленд, могла бы я добавить. Все три расы равноправны.

– Но у работника нет равенства с тобой.

«Семья – это одно целое с разными частями, – написала я. – Глаз – это не рука или нога».

Он снова скорчил гримасу, бормоча по-землянски. А потом повернулся и ушел. Даже не попрощался. А ведь я не сделала ничего грубого или нематеринского.

– Он ученый, – сказал Цвик, все еще пыхая смехом, – но манерам не обучен.

– Надо найти Царапа, – сказала я.

Я ничего не узнала – или узнала нечто такое, что трудно описать и чего узнавать не хотела. Нас окружал Стивленд. Он должен был все слышать. Что он думает?

У фонтана рядом с больницей Царап наполнял ведра. Я его окликнула. Он подошел и принял мои руки.

«Печальное приветствие».

– Этим утром болезнь унесла старика.

Он кивнул Цвику, а тот кивнул в ответ: это приветствие работники переняли у человеков. Визуальная коммуникация, очень схожая с их выражениями лица.

Его руки в моих были влажными и натруженными. «Будь сильным», – пыхнула я.

– Мне тоже неспокойно. И я попрошу тебя кое-что для меня сделать. У землян в мозгу есть маленькое устройство, и лишние устройства лежат в их медицинских запасах. Ты возьмешь одно для меня – но так, чтобы они не узнали.

Он крепче стиснул мои руки – крепко, почти до боли. Это было неожиданно. Обычно он всегда был самым спокойным в любом случае.

– Я знаю, чего ты хочешь. Земные врачи пытаются рассказать о них мирянским докторам. Как всегда, они друг с другом не соглашаются.

«Это множество разногласий утомляет».

– Мне сказали, что земляне отказываются передать нам эту технологию.

– Они говорят, что нам не понять, слишком сложно, и у них нет лекарства, чтобы дать его человекам, ошибка разрушит разум. Они говорят, такое бывает даже на Земле. Передача стекловарам даже не обсуждается. Они эгоистичные и заносчивые. Они не могут поделиться лекарствами, привезли из дома мало.

– Они не подозревают о Стивленде?

– Они вообще с трудом верят, что я могу думать. Растения? Смешно.

– Ты доверяешь землянам?

– Не доверяю, но всем по разным причинам. Каждый глуп по-своему.

«Злой умысел?»

– Друг против друга. Против нас – разве можно злоумышлять против ребенка? Нас считают детьми. Но мы их всегда интересуем. Я, потому что я рядом. Они берут пробы, словно кусачие мотыльки, кровь и плоть, и даже мочу и кал. Спрашивают, что я ем, как я дышу, как вижу. Утомляет, повторяю. А теперь мне надо идти. В больнице многие в тяжелом состоянии и нуждаются в постоянной заботе. Приходи скоро, у меня будет нейротрансмиттер. Возможно, он для Стивленда?

– Да.

«Хорошо. Он – безопасность».

Царап погладил младенца и снова кивнул Цвику. Я ласково с ним попрощалась и смотрела, как он возвращается с ведром в каждой руке. Он не испытывает доверия к землянам и хочет быть в безопасности от них – и он мудрый. Злоумышлять против ребенка? Он такого вообразить не может, а я уже двадцать дней жарко злоумышляю.

Трещотка снова завозилась. Если она проснется, мы сможем поиграть – нет, она сможет поиграть с Цвиком. Ему это будет приятно – и, может, он вообще не заметит, насколько мне не хочется иметь с ней дело. Я сняла с него корзину и поставила на землю.

– Трещотка, ты можешь поиграть с Цвиком. Хочешь поиграть, Цвик?

Я не знала, что этот младенец способен понять. В этом возрасте работник или основной мало что понимают: возможно, только имена, – но матери учатся быстрее. Гораздо быстрее.

Цвик приготовился бежать. «Вперед!» – пыхнул он.

«Вперед!» – повторила она и погналась за ним между домами.

Пока я за ними наблюдала, я почуяла приближение матери Забавы, еще не видя ее: сернистый запах ядовитого плода. Она помахала Трещотке. Мы поздоровались друг с другом, но не соприкасаясь руками. Мы не прикасались друг к другу с того момента, как у нее появился собственный запах. Я выставила ее из дома – мою собственную дочь – при первом же душке – меньше года назад. Это было инстинктивно – и когда я захлопнула дверь, то упала на пол в глубоком горе. Зная, что она чувствует горе, и недоумение, и нечто еще худшее. Одиночество.

Так бывает у всех матерей. Когда-то и меня тоже отправили прочь, отвергли. Для меня был приготовлен дом – но пустой. Вместо этого я пошла в столовую и поделилась с друзьями-человеками, а те меня поздравили. Они не понимали. Человеки не способны понять.

Той ночью я пошла домой и спала одна. Одна, сезон за сезоном, ночь за ночью. Моя собственная мать и ее работники и основные приветствовали меня издалека. Никаких прикосновений, не считая человеков. Иногда я даже ночевала у них в домах ради компании. Я понимала все, что со мной происходит, что это нормально, я знала, как мне жить дальше, – но внезапно моя собственная мать меня возненавидела, будет ненавидеть всегда.

И что хуже всего, я тоже ненавидела ее, ее запах, не забывая при этом, что когда-то безоглядно ее любила. Все матери ненавидят друг друга, вызывают друг у друга отвращение. Настанет день – и я возненавижу Трещотку, а она будет ненавидеть меня. Мне невыносимо снова через такое пройти. Пока у матери Ржи не появился собственный запах, она была резвая, но приветливая, приятная. Когда ее мать ее выгнала, она изменилась, и первые несколько дней безумия растянулись у нее на годы. Порой такое случается.

Я ненавижу Забаву.

– У меня новости, – сообщила она. «Радость». – Земляне желают забрать нас с собой.

– На Землю?

– Как уважаемую новую расу. Ты же знаешь, какие они любознательные. Они говорят, что всей планете будет любопытно. Но дорога долгая и требует особой врачебной подготовки.

– Они исследуют Царапа в больнице. Возможно, поэтому.

Я не позволю им его забрать. А вот Забаву? Туда ей и дорога.

– Я желаю отправиться, никаких «возможно». Мне они тоже любопытны.

– Я узнаю то, чего не желаю знать. Они желают, чтобы мы ненавидели наших человеков.

– О, не может быть!

– Ты разговаривала с Зайвоном? Он только об этом и твердит. О том, как нас угнетают. Как человеки заставляют нас работать и контролируют город.

«Гнев».

– В чем-то он прав. Нам всем приходится много работать. На Земле голода не боятся. Можешь себе представить? Мы могли бы учиться, могли бы только заниматься музыкой, а здесь ты должна строить из дерева, я заведую ткачеством, наши работники собирают урожай, готовят, строят, служат и все такое, каждый день.