Святослав Иванов – Самовар над бездной (страница 7)
– Что это было? – спросил Иван.
– Ничего такого, рекламный блок. Не обращай внимания, – ответил двойник. – К делу. Почему ты считаешь, что эту нашу Радость заслужил ты, а не я?
– Потому что у меня она была, а ты её украл.
– А может быть, ты чего-то не помнишь? Может быть, это ты её когда-то украл, а я её просто вернул?
– Ничего подобного. Я долго её выращивал. Мне помогали мои родители добрым советом и, конечно, финансово. Мне помогали мои друзья – весельем и мудрой беседой. Мне помогали красные девицы – своими чарами. Мне помогал мой народ – тем, что готов поверить мне свою судьбу. Без радости в сердце я не могу оправдать их надежд. Если нет радости, то герой не может совершать поступки, а поэт не может писать стихи. Моя радость должна быть со мной, чтобы я смог прожить великую жизнь.
– Сдалась она тебе, эта великая жизнь, если у тебя уже есть радость? Смешной ты человек, – говорил двойник. – С радостью в руках ты ничего не достигнешь. Для подвигов надо быть несчастным, так что только без радости у тебя есть шансы. Оставь её мне – и достигнешь всего, чего хочешь. А я буду жить скромно и радостно.
– Не оставлю, – сказал Иван-царевич. И стали они биться.
Бились три дня и три ночи. Иван-царевич был хорош в прямых ударах и в приёмах, которые требовали ловкости, Квас Иван-царевич в основном эффектно держал оборону и хитрил – то за зеркалом спрячется, то квасу в рот наберёт и плюнет струйкой в лицо противнику.
В конце концов, сели они в одышке, каждый облокотился на колонну из белого мрамора.
– А разделить эту проклятую радость никак нельзя? – крикнул двойник и бросил Радость на середину зала.
Оба Ивана метнулись к Радости и ухватились за неё с разных концов. Потянули ее в разные стороны – и тянули еще очень долго (не ручаюсь, что тоже три дня и три ночи, но долго).
Вдруг двойник выхватил нож и, держась за Радость второй рукой, замахнулся на нее. «Не доставайся же ты никому!» – крикнул он, но, прежде чем он успел ударить, Иван-царевич отпустил руки, и участники схватки разлетелись в разные стороны.
Царский сын увидел, как с двойником происходит что-то Нехорошее, а Радости в его руках уже нет. Осмотрел углы – делась куда-то и всё тут. А Нехорошее продолжает происходить, и кажется, двойнику несдобровать, так что ушёл Иван-царевич из белого зала.
Спустился по винтовой лестнице, снова сыграл змею «Сюиту Небытия», назвал пароль «радость» на выходе из замка и спустился со скалы.
Поблагодарил рыбаков, купил общительную рыбу у торговца и в знак признательности отпустил её в небо, да и сел на обратную электричку. Искал по всему составу хулигана-ленточника, да не нашёл его. Попутчики рассказали, что он устроился в полицию Белого города работать лентой оцепления.
Иван-царевич вышел из электрички в родном городе в дурном расположении духа. Шёл по улицам, повесив нос. Грустно и немного боязно было ему отчитываться перед отцом в неудаче: мало того, что Радость не уберёг, так ещё и уехал из Белгорода-на-Облаке с долей трусости.
Задался живописный, слегка припекающий закат.
Встретил Иван на пути к терему царскому кого-то из своих друзей. Услышал родную речь. Подмигнул девице, на которую давно засматривался. Вот он, мой город, моя судьба, моя любовь.
Перед порогом Иван увидел себя в отражении – выглядел он не очень. Надо причесаться. Сунул руку в карман за расчёской – и наткнулся на что-то тёплое. Ухватился, вытащил, развернул – а Радость-то вот она!
***
Я – маленькая девочка в вертолёте. Каждый, кто хорошо следит за новостями, знает, что в России ни при каких обстоятельствах нельзя садиться в вертолёт. Но этого не знает мой папа, решивший впечатлить семью полётом над сосновым лесом и, если повезёт, – погоней за кабаном. Чтобы висеть неподвижно, вертолёту, как и пчеле, надо двигаться намного интенсивнее, чем для быстрого полёта. И он ленится зависнуть, и он летит, летит вперёд, пока не цепляется лопастью за вышку ЛЭП.
Я – комик, выступающий на сцене и рассказывающий о том, как начертил таблицу, в которую внёс всех своих друзей. В левой колонке – те, у кого дела обстоят лучше, чем у меня, в правой – те, у кого хуже. С каждым выступлением на этой сцене друзья перебегают из правой в левую. Внезапно я вижу, как из задних рядов к сцене ломится человек без усов, но с бородой. В руке у него пистолет, и целится он в меня. Я часто позволяю себе спорные шутки, которые могут кому-то не понравиться.
Я – тяжело болен, и от моих страданий уже ничего не помогает. Моя смерть – дело времени (как и любая, впрочем). Я положил горстку сильнейших обезболивающих в стакан и залил своим любимым мультифруктовым соком. Всё готово к отбытию.
Вертолёт колошматится на идиллической полянке. Безусый нажимает на курок. Я залпом выпиваю отраву.
Нет. Я малонадёжный Иван-дурак, залезший в мусорный бак. И упавший там в обморок.
Первое, что он почувствовал, когда очнулся, – неприятное ощущение в руках: они казались ему настолько грязными, что любое соприкосновение ладоней с какой-либо поверхностью отдавалось в теле брезгливой дрожью. Мышцы неприятно ныли.
Он осмотрелся, не вставая. Он лежал на сером линолеуме в каком-то сарае, среди граблей и лопат, через окно над дверью мягко светило солнце.
Со скрипом открылась дверь. За ней стоял грузный мужчина лет пятидесяти в бежевом рабочем комбинезоне, при виде Ивана взволнованно охнувший. Он подошёл и склонился над Иваном:
– А, так ты живой! Э, братишка, ты как?
Иван присмотрелся к его лицу и обнаружил, что над ним склонился очень известный человек – государственный чиновник, периодически упоминавшийся в качестве третьего или даже второго лица страны.
– Эй, ты в порядке?
Мужчина резко наклонился к Ивану, взял его за ворот и пару раз хлопнул его по щекам. Иван забормотал что-то о том, что с ним всё нормально.
– Идти-то можешь?
Человек помог Ивану встать и вывел его на улицу. Слегка кружилась голова, но в целом было сносно, благо и погода была неплохая. Они находились в глухом дворе жилого дома, земля была покрыта аккуратным однотонным газоном. Невдалеке виднелся памятник какой-то женщине. Чиновник усадил Ивана на какую-то скамейку и, сказав что-то, к чему Иван не прислушался, ушёл.
Что всё это значит? Внешность человека говорила о том, что он – дворник или рабочий. Иван прокрутил в голове все те видения, что проносились в его голове после того, как он вырубился там, в мусорном баке, но всё происходящее совсем не напоминало галлюцинацию или сон. Он ощупал сначала скамейку, потом собственные ноги – нет, всё было гораздо реальнее, чем во время всей этой мути.
Предположение о собственной смерти было страшно неуютным, Иван решительно его отметал. Слишком уж чётко он ощущал некоторые части своего тела – те же руки с их необъяснимой грязнотой и немного ноющий зуб.
С другой стороны, не это ли соответствует примитивным представлениям Ивана о рае – чтобы здесь дворниками служили самые мерзкие из известных ему людей? Нет. Должно быть, загробный мир устроен хитрее. Или это только начало?
Было чудовищно лениво подниматься и идти осматривать памятник, так что он удостоверился издалека – это была женщина с забранными ниже затылка кудрявыми волосами, засунувшая руку под пальто, будто что-то оттуда достающая.
Вернулся дворник – нет, кажется, он всё-таки просто похож на ту большую шишку, – стоит, смотрит. Ивана не отпускала мысль об этом сходстве, и он на всякий случай обратился к человеку по имени-отчеству чиновника, добавив с усмешкой вопрос:
– Вы не подскажете, какой сейчас год?
– В смысле? Я в зодиаке, как говорится, не понимаю.
– Ну, год, по номеру. От Рождества Христова.
Дворник загоготал, затем спросил, откуда Иван знает его имя. Иван замялся – вдруг совпадение – и тихо ответил, что прочитал у него на бейджике. Тот не понял этого слова и попытался уточнить, но Иван стал уверять его, что с ним всё нормально и ему вообще пора идти. Дворник принялся уверять Ивана в том, что он должен немного посидеть, а он сейчас сходит за помощью. И ускакал.
Оглядевшись, Иван понял, что оставаться здесь всё-таки нельзя. На всякий случай надо сматывать. Но сперва он подошёл к памятнику.
«ФЕЙГА РОЙТБЛАТ», – грозно утверждала гравировка на постаменте, снизу были приписаны годы жизни: 1890—1918.
Единственный выход из двора лежал через антикварный магазин; внутри, Иван разглядел через прозрачную дверь, работала пожилая женщина. Решил прошмыгнуть мимо неё, не привлекая внимания.
Но дверь не поддавалась; дёрнул раз-другой-третий. Женщина заметила это и подошла к двери. Жестом показала: ручку вверх. Оказалось, что для того, чтобы открыть дверь, ручку надо повернуть вверх, причём почти до противоположного положения.
– Здравствуйте, monsieur, – этого человека было бы трудно назвать «старуха» или «бабушка»: стопроцентная old lady.
Иван, бормоча извинения, пошел к выходу на улицу, но леди деликатно взяла его за плечо и усадила в винтажное резное кресло.
– Подождите лучше здесь, – сказала она. – Вас всё равно найдут, так лучше, чтобы не тратить время, посидеть здесь. Я сейчас же сообщу Бирюкову…