Святослав Атаманов – Завод на Урале (страница 14)

Но мужики стали отнекиваться:

– Не-не, куды там, разве ж мы не понимаем! Мы всё с умом сделаем! Как говориться – «пей, да дело разумей»!

– Ну добро, идите. – сказал Фома Лукич.

Через несколько дней, Григорий действительно пришёл в кабак, и стал пить. Пришедшие за ним следом мужики, тоже стали выпивать и вести свои разговоры, пытаясь втянуть в них Григория. Григорий по началу не хотел пить с мужиками, но решив не обижать односельчан, в конце концов выпил и завёл с ними разговор.

Крестьяне говорили о своих деревенских делах – о сенокосе, заготовке дров, сборе урожая. Григорий слушал, пил, и изредка вставлял пару слов.

Время шло, и наконец, мужики решили, что Григорий, что называется – «созрел». Он раскраснелся, язык у него начал заплетаться. Тогда один из мужиков сказал:

– Выпьем за упокой души раба Божьего Ивана!

Все мужики перекрестились и выпили не чокаясь. Выпил и Григорий. Поднеся кружку ко рту, он тем не менее, зорко следил глазами за лицами мужиков.

Когда мужики выпили, один из них сказал:

– Эх, жалко, очень жалко Ивана! Хороший мужик был, трудяга! И хмельного почти не пил, не то, что мы с вами! Молодой совсем, ещё бы жить да жить!

– Да уж! – поддержал его второй. – А Марье-то каково! Одна баба осталась с маленьким дитём! Понятно, что наши бабы деревенские в случае чего помогут, а всё ж-таки тяжко бабе без мужика!

– Это верно! Тяжко теперь Марье будет! – подтвердил третий. И повернувшись к Григорию, он спросил: – Как же это ты Григорий, Ивана не уберёг?

Григорий сидел насупившись, и смотрел на мужиков исподлобья. Услышав вопрос, он процедил сквозь зубы:

– Не успел. Шибко быстро всё произошло.

Мужики переглянулись. Один, почесав затылок, сказал:

– Да, это да. Чаво в жизни не бывает. Вот жил человек, молодой, здоровый. И вдруг раз – и утоп!

Другие мужики поняли, что разговор как раз подходит к тому, ради чего они все тут собрались. Поэтому, заговорили все сразу, перебивая друг друга:

– Да, утоп, царство ему небесное! Да вот сам ли утоп?

– А вон Василий, слыхали что сказал?

– Да врёт твой Василий, чаво с юродивого взять?

– А коли не врёт?

– Да врёт!

– А коли не врёт?

– Врёт, точно врёт!

Мужики переговаривались, спорили друг с другом, но при этом – все косились на Григория, следили за его реакцией. Всем казалось, что вот сейчас, сию минуту Григорий встанет из-за стола, упадёт на колени, начнёт плакать и каяться в том, что повинен в смерти брата. Тогда его вина будет всем очевидна.

Но Григорий был по-настоящему хитёр и скрытен, поэтому вся эта примитивная «хитрость» крестьян – была ему видна, что называется «за три версты». Он, прекрасно понял, что мужики стали выпивать с ним не спроста, а потому – Григорий, хотя и находился во хмелю, но притворялся гораздо более пьяным, чем был на самом деле, чтобы выведать, что на уме у мужиков. Когда зашёл разговор про Ивана, Григорию всё стало ясно.

«Ах вот, значит, чаво вы удумали! – злобно подумал про себя Григорий. – Значит, решили вы, что во хмелю я проболтаюсь обо всём, а вы потом меня скрутите, да в уезд к становым поволочёте?! Ну так шиш вам с маслом, ничего вы у меня не узнаете!»

И в тот момент, когда, как крестьяне думали, Григорий должен был бы начать каяться – тот действительно вскочил из-за стола, но как оказалось – совсем с другой целью.

– А ну молчать всем! – вскочив на ноги заорал Григорий.

В кабаке мгновенно воцарилась гробовая тишина. Все уставились на Григория.

– Думаете я не понимаю, зачем вы стали со мной пить?! – продолжал вопить Григорий. – Думаете я не понимаю, зачем про Ивана разговор завели?! Да потому что вы юродивому этому сумасшедшему поверили, да бабам своим – вот и решили, что я Ивана убил! Потому и решили, что меня надо напоить, а потом – на этот разговор вывести, чтобы я хмельной каяться начал в том, что брата убил, так?!

Все молчали. Мужики чувствовали некоторую неловкость от того, что их хитрость была раскрыта. А Григорий, решив, что надо завершить свой монолог и эффектно удалиться, напоследок с силой крикнул:

– Так вот, запомните все и бабам своим передайте – не убивал я Ивана! Не убивал, слышите?! Не убивал!!! Кто ещё раз вздумает со мной такие разговоры про брата вести – тому все зубы пересчитаю!!! Поняли?!!! ПОНЯЛИ?!!!

И не дождавшись ответа, Григорий схватил со стола свою шапку, и не прощаясь вышел. На улице, нахлобучив шапку на голову, Григорий презрительно ухмыльнулся, тихо сказал – «Вот дурачьё!», а потом пошёл домой.

Мужики же после того, как Григорий ушёл из кабака, ещё несколько минут продолжали сидеть в полном молчании. Наконец, один из них сказал:

– Выходит, ошибочка у нас вышла. Не он Ивана утопил, сам Иван…

Остальные его поддержали:

– Не он, по всему – не он. Не стал бы виновный так кричать, видно обидели мы его своим недоверием.

Посидев ещё немного в кабаке, крестьяне решили расходиться по домам, но прежде – пошли к старосте.

Фома Лукич вышел к ним, почти в полной темноте.

– Ну что? – спросил он мужиков.

– Нет, не он. – был ему ответ. – Сам Иван утоп.

– Ну рассказывайте всё, не тяните. – сказал староста.

Мужики пересказали ему весь разговор. Староста задумался.

– Мда…выходит, ошибочка вышла… – повторил он задумчиво слова мужиков.

– Выходит, что так. – ответили мужики.

– Ну что же, так тому и быть. – сказал староста. – Не он так не он. И на том спасибо. Значит, нет у нас в деревне душегубов. Идите спать, поздно уже.

Мужики поклонились старосте, и разошлись, пошатываясь, по своим избам. Дома они рассказали обо всём жёнам и легли спать. На том и закончилось это «расследование» смерти Ивана. Все успокоились.

А вот Григорий – успокаиваться отнюдь не собирался. Он знал, для чего убил брата, и не хотел жить в одной семье с Марьей как брат сестрой, он хотел жить с ней, как муж с женой.

Сначала Григорий ничего не говорил и не делал, дав Марье время оплакать Ивана. Но когда прошло несколько месяцев со смерти последнего – Григорий начал намекать Марье, как нынче «тяжело бабе без мужика». Марья или не понимала его намёков, или делала вид, что не понимает. Тогда Григорий уже не стал намекать, а начал говорить прямо. Но и это ни к чему не привело, и Марья решительно ему отказала.

Тогда Григорий однажды вечером, поддав для храбрости в кабаке, пришёл домой и попытался Марью снасильничать. Марья отчаянно отбивалась, но Григорий, повалил её на лавку возле стола и стал сдирать с неё платье. Марья шарила вокруг руками, ища хоть что-нибудь, чем можно было бы ударить Григория. И на её счастье – под руку Марье подвернулся чугунок, который стоял на столе. Марья схватила чугунок, и со всей силы дала им Григорию по голове. Григорий мешком свалился с лавки и упал на пол.

Сначала, первой мыслью Марьи было бежать к соседям и всё им рассказать. Она открыла дверь, и хотела бежать без оглядки, но в ту же секунду в колыбельке проснулся маленький Ваня и стал плакать. Марья поняла, что он хочет есть, и стала кормить сына грудью, а сама тем временем думала, что ей делать. Григорий всё так же продолжал валяться на полу.

Марья решила, что ничего рассказывать соседям она не будет. Она знала, что даже если она расскажет им чистую правду, для многих крестьян и крестьянок – она окажется виноватой. Многие люди в деревне, сразу бы вспомнили старую пословицу – «сука не захочет – кобель не вскочит» и обвинили бы Марью в том, что она сама спровоцировала Григория на его действия.

Марья ярко представила себе разговоры деревенских сплетниц, перемывающих ей кости: «Вот дура Марья, с мужиком в одной избе живёт, а будто не понимает, что мужику надобно! С неё что, убудет что ли?!».

Марья поняла, что такие разговоры неизбежны в любом случае, что бы она не сказала деревенским. И хотя скорее всего, большинство людей будет на её стороне, но для многих она всё равно останется виноватой.

Поэтому – Марья в ту ночь никуда не пошла, а осталась в избе. Она попыталась перетащить Григория на топчан, но это оказалось ей не по силам. В один момент Марья даже испугалась, не убила ли его. Но прислушавшись, она услышала сопенье, и поняла, что Григорий просто спит хмельным сном. Поэтому она легла спать, а Григорий так и остался лежать на полу.

С утра у Григория было ощущение, что по его голове били кувалдами. От удара Марьи – у него в голове всё помутилось, голова была как к чугунная, а похмелье – только усугубляло его состояние. Григорий попробовал встать, но понял, что ноги его не держат. Поэтому – он кое-как дополз до топчана, забрался на него, и снова провалился в сон.

Несколько дней Григорий отлёживался в избе и лишь изредка выходил во двор по нужде. Всё остальное время, он лежал на топчане и держался за голову, которая продолжала раскалываться от боли.

Марья не трогала Григория все эти дни и даже не заговаривала с ним. Наконец она увидела, что её деверю делается лучше. В один из дней, когда Григорий уже ходил по избе, Марья вечером, управившись с делами зашла в избу, и увидев, что Григорий смотрит на неё – взяла со стола нож, положила его себе под подушку, легла на топчан и уснула.

Этот жест был гораздо красноречивее любых слов. С того дня, Григорий больше не пытался снасильничать Марью. Не то чтобы он потерял интерес к Марье как к женщине, однако понял, что лезть к ней против её воли – себе дороже.