Святослав Атаманов – Завод на Урале (страница 15)

На какое-то время, в их избе настала тишь да гладь, однако длилось это не долго. Через пару недель, Григорий, окончательно встал на ноги, и после этого – первым делом пошёл в кабак и напился.

Вечером, Григорий пришёл пьяный домой, когда Марья уже спала. Снасильничать её на сей раз Григорий уже не пытался, зато сильно избил её. Марья кричала и звала на помощь, а Григорий долго и молча бил её, словно мстя ей за свои обиды.

Теперь уже несколько дней пришлось отлёживаться Марье. Она только и смогла на следующий день, что взять Ваню и добрести вместе с ним до соседей, прося их о помощи.

Дед Авдей и бабка Февронья – только головами покачали, да посетовали на непутёвого Гришку. Несколько дней Марья жила у них в избе вместе с Ваней, а Февронья ухаживала за Марьей, лечила её, ходила к ней на двор управляться по хозяйству и доить корову.

Наконец, Марья встала на ноги, поблагодарила соседей, взяла Ваню и пошла к себе в избу. В избе её встретил Григорий. Вид у него был недовольный и злой. Он ни слова не сказал Марье, и она тоже не сказала ему ни слова – она молча положила Ваню в колыбель и принялась готовить пищу.

Прошла ещё неделя, и всё повторилось – Григорий снова пришёл из кабака пьяный и снова измолотил Марью. На этот раз – избил он её уже не просто кулаками, а схватил во дворе полено и стал бить Марью им. Марья кричала и звала на помощь, но никто на помощь не пришёл.

Григорий швырнул Марью на пол, и сказал ей заплетающимся языком:

– Смотри, Марья, вздумаешь артачиться – я твоего щенка возьму за ноги, да об печку его башкой долбану, а потом – об колено хребет ему сломаю! – крикнул Григорий, показав пальцем на плачущего в колыбельке Ваню, после чего повалился на топчан и захрапел.

Марья попыталась встать, но с первого раза – ей это не удалось, и она снова осела на пол. У Марьи болело всё тело, из носа и изо рта лилась кровь. Марья поднесла руку ко рту, и выплюнула на неё вместе с кровью несколько выбитых зубов.

Марья попробовала подвигать руками и ногами. Кости были целы, судя по всему, Григорий ничего ей не сломал, что в данной ситуации – было почти чудом.

Со второй попытки, Марье наконец удалось встать. Она кое-как вышла из избы, подошла во дворе к бочке с водой и умылась. Потом она снова зашла в избу и стала думать, что делать.

Марья смотрела на Григория, мирно храпящего на топчане – и думала. Потом, она вынула из-под подушки нож, и пошла к Григорию. Марья встала возле него с ножом, решив убить деверя. Она размахнулась, собираясь всадить нож ему в горло, но в этот момент – в колыбельке снова заплакал Ваня.

Марья сразу же застыла с ножом в руке. На неё будто бы вылили ушат холодной воды. Марья подошла к колыбельке и стала смотреть на маленького сына.

Марья стояла, смотрела на Ваню, и думала. В её душе боролись друг с другом два чувства – материнский инстинкт и ненависть к Григорию, которого она хотела убить.

«Один удар – и всё. – думала про себя Марья. – Один удар, и нет больше на свете изверга. А дальше-то что? Каторга? Сибирь? Все же увидят, что не сам он умер!».

Если бы в ту секунду, Марье пришла в голову идея, например, задушить Григория подушкой – она, наверно, так бы и поступила. Однако, такой идеи ей в голову не пришло, и она думала лишь о том, чтобы зарезать своего мучителя. А вот этого-то как раз она сделать и не могла.

Марья поняла, что она не может отправиться на каторгу, и должна остаться здесь, чтобы вырастить сына. Поэтому Марья бросила нож на стол, взяла Ваню и снова пошла к соседям.

Когда бабка Февронья открыла дверь – она так и ахнула. На Марью было страшно смотреть, так сильно избил её Григорий. У Марьи только и хватило сил для того, чтобы передать Ванечку Февронье. После этого – Марья без чувств упала на пол.

И снова несколько дней – жила Марья у соседей. Как и в прошлый раз, всё это время старики ухаживали за ней. Но Марья поняла – что больше так продолжаться не может. В первый раз Григорий избил её кулаками, во второй – поленом, а дальше что? За топор схватится?

Кроме того, Марья раз за разом вспоминала фразу Григория – «Будешь артачиться – я твоему щенку хребет сломаю». Что он имел ввиду под словом «артачиться»? Сейчас ему надо, чтобы она безмолвно сносила его побои, а дальше что? Дальше он поди захочет, чтобы она стала его полюбовницей? Так нет же, не бывать этому! Но что же делать?

«Утоплюсь! – в сердцах подумала Марья. – Вот возьму – и утоплюсь! Невестой водяного стану! Всё лучше быть невестой водяного, чем полюбовницей этого постылого!».

Но тут снова заплакал Ванечка. Уже в третий раз он начинал плакать в тот самый момент, когда в голову Марье приходили самые крамольные мысли. И суеверная Марья восприняла это как знак. Она стала кормить Ваню. А пока маленький Ваня сосал материнскую грудь, Марья тихо говорила:

– Нет, не буду я топиться, не бойся, дитятко моё ненаглядное! Я всё переживу, а тебя выращу! Ты станешь рано или поздно большим, и будешь хорошим честным человеком, каким был твой отец!

Покормив сына, Марья снова уложила его в колыбельку и стала думать. Теперь она решительно отбросила все мысли о том, чтобы свести счёты с жизнью. Она поняла, что ради Вани – она должна жить во что бы то ни стало.

Однако – надо было что-то делать. Жить так дальше тоже было нельзя. Марья думала целый день, но ничего не придумала. Надо было что-то делать с Григорием, но что делать, она действительно не знала.

И вечером, Марья поделилась своими мыслями со стариками. Сказала, что так больше жить не может, и что собиралась топиться. Спросила она у стариков совета, как ей дальше жить.

Бабка Февронья заохала, услышав о том, что Марья чуть не свела счёты с жизнью:

– Ой Господи, грех-то какой! – причитала Февронья, утирая глаза платком.

Дед Авдей, в свою очередь, поначалу не сказал ничего, всё сидел и думал. Он сидел молча довольно долго, но наконец сказал:

– Ты вот чаво, Марья. О том, чтобы счёты с жизнью свести – ты и думать забудь, если не хочешь самого страшного греха совершить. Хорошо, что сама это поняла, значит умная ты баба. Сама увидела, что ежели утопишься ты – сын твой и вовсе один на белом свете останется, круглым сиротой.

– Это я понимаю. – ответила Марья. – Потому и жива до сих пор. Но и жить я так больше не могу. В вечном страхе за себя да за Ванечку мово. Что мне делать-то Авдей Антипыч? Хоть ты совет мудрый дай, ведь нельзя же так дальше жить!

Дед Авдей был польщён тем, что Марья обращалась к нему за советом, как к умудрённому опытом старцу. Он сказал:

– Верно говоришь, Марья, нельзя так жить. Григорий два раза уже бил тебя, а на третий раз – поди и убьёт. Значит – надо чаво-то делать. Надо на Григория управу найти. А как это сделать?

– Как это сделать? – словно эхо повторила за ним Марья.

Авдей рассуждал вслух:

– Можно было бы попросить помощи у мирского схода, попросить, чтобы мужики поговорили с Григорием, а то и побили его. Да только не советую я тебе этого делать. Во-первых – не факт, что они согласятся на это. Мужики сейчас чувствуют перед Григорием вину за то, что в убийстве Ивана его обвиняли. Поэтому скорее всего – связываться с ним не станут. Да и вообще, как ты знаешь – не принято у нас сор из избы выносить. Это тебе ещё повезло, что у тебя такие соседи сердобольные, что в случае чего – ты к нам с бабкой прийти можешь. А обычно же, сама знаешь, всё в деревне иначе – избил мужик бабу, смертным боем избил – а той даже пойти некуда, если ещё ходить может. Все двери да ворота закрыты для неё.

Марья молча склонила голову, соглашаясь со словами соседа. Дед Авдей говорил правду. Во всё, что касается семейных взаимоотношений – крестьяне предпочитали не лезть. И если в одной семье муж сильно бил жену – соседи предпочитали не замечать этого, общаясь с ним, как всегда, будто бы ничего особенного не происходило. Однако, это даже нельзя было назвать лицемерием, так как с точки зрения крестьян – ничего особенного и в самом деле не происходило – ну поучил мужик бабу свою, что тут такого-то?

– Так что же мне делать?! – почти крикнула Марья. В её словах слышался крик отчаяния.

Но Авдей продолжал всё так же спокойно рассуждать:

– Ежели кто и сможет угомонить Григория твово – так это только барин наш. В усадьбу тебе надо идти.

Февронья прямо руками всплеснула, услышав предложение Авдея:

– Вот ещё чаво выдумал! Да не поможет ей барин ничем! Ещё и насмешничать будет!

– Поможет или не поможет – того нам знать не дано. А попытка – не пытка. – рассудительно ответил жене Авдей.

– Так значит в усадьбу мне идти? – на всякий случай переспросила Марья.

– Иди, Марьюшка, иди. – ответил Авдей.

Однако, Марья была ещё слишком слаба после побоев. Ещё два дня она отлёживалась у стариков и пила целебные отвары, которые готовила для неё Февронья.

На третий же день, Марья встала чуть свет, покормила Ваню и оставив сына на попечение стариков – пошла в помещичью усадьбу.

V

Помещика, которому принадлежала деревня Марьи – звали Евгений Христофорович Полянский. Он был известный на весь уезд пьяница, бабник, картёжник и дебошир.

И известен в таком роде он был совсем не на пустом месте. Основное своё время Полянский занимался тем, что проигрывал и выигрывал в карты огромные суммы денег, пьянствовал и портил крестьянских девок. Марья же, на её счастье, когда была незамужней – каким-то образом избежала такого «интереса» барина, а потому – замуж за Ивана она вышла непорченой и непорочной.