Светлана Жукова – Все сады зацветают в июне (страница 4)

В общем, держа под струей холодной воды мою ступню, корчась и пыхтя, осколок был успешно извлечен. Прихрамывая, я поковыляла до дома бабушки и дедушки, оставив Маринку самой разбираться с итальянской и теперь уже разгромленной кухней. Так что, друзья мои, не суйте свои босые ноги, куда ни попадя, кухню содержите в чистоте, а готовьте, желательно по рецепту, потому что мало ли оно что.

Целый день дребедень.

Обычно мои летние каникулы были полны увлекательных во всех смыслах занятий. Смотрите сами, например, спасти осиротевшую Маринку, или построить шалаш с городскими внуками и придумать, кого туда можно пускать, а кого нет. Или устроить большой концерт для наших бабушек и дедушек под яблоней-шатром. Или вот, например, тоже важное во всех смыслах занятие, наблюдать за колонией жуков солдатиков у соседнего дома. Жуки солдатики, это такие маленькие красные жучки с черными точками, которые слепляются между собой, и получается целый жучий паровоз, вернее жуковский паровоз, тьфу ты, вообщем паровоз из жуков. Да хоть бы даже поболтать с соседкой бабой Катей. Интереснейшая женщина во всех смыслах этого слова. Я когда с ней вела беседы, чувствовала себя очень интеллигентной и умной девочкой. Так что сами понимаете, дел в деревне у меня было много, до вечера не управиться.

Но иногда случались такие дни, когда ты слонялась от нечего делать, и не знала, куда себя применить. Чаще всего это случалось в дождливые дни или в жару, особенно в обед, когда в доме царила полная тишина, потому что в доме моих бабушки и дедушки был закон – в середине дня все ложились отдыхать и спали часа два. Да и на улицу в плохую погоду никто из городских внуков не хотел выходить. А мой же растущий организм требовал кипучей деятельности, и спать не хотел. В такие минуты, я слонялась по дому в поисках занятия, которое никак не находилось. Интернета у нас не было, телефон только с реле, который, чтобы набрать нужный номер, приходилось прокрутить целую карусель циферблата, даже по телевизору было всего два канала и до бразильского сериала нужно было еще вечера дождаться. Наверное, в такие дни я и полюбила читать разные приключенческие романы, а если они были написаны про Францию и королей, то все тушите свет.

Вам, кажется удивительным, что мы дети были предоставлены сами себе и игрой с нами, никто из взрослых не занимался. Но я вам скажу, мы были разумными детьми, которые вполне в своих выходках справлялись без помощи взрослых. Поэтому смело придумывали для себя очередное занятие. А еще я любила залазить на крышу бани, она была не высокая – метра два с половиной, поэтому забраться на нее не представляло особого труда. Зато потом сидя на крыше можно было наблюдать, как плывут облака по небу, а ты сидишь себе такой, поджав колени к телу, и смотришь, как небо меняет свои цвета. И сидишь ты там, пока кто-нибудь из друзей не увидит тебя на крыше и не позовет играть, или в голову не придет идея для очередного приключения.

Хорошо, что такие скучные дни быстро сменялись кипучей деятельностью. Так что не зевайте, я сейчас расскажу Вам про большой концерт.

Большой концерт.

Я сидела в палисаднике и старательно заполняла анкету для девочек. Знаете, в моем детстве, любая уважающая себя девочка была обладательнице такой анкеты. Такая анкета написанная в обычной большой тетради, была вся красиво разрисована фломастерами и всякими, там лютиками-цветочками. В ней по порядку шли вопросы: как тебя зовут, сколько тебе лет, где ты учишься, какой твой любимый цвет, что ты любишь из еды, какое твое хобби и тд. И чем больше разных девочек заполнили тебе анкету, тем было лучше.

Вот я сидела в саду с Олеськой , не городской внучкой, и выводила кренделя в этой анкете. Тут к нам в сад с полной стопкой каких-то журналов прибежала Танька. Танька среди нас была старшей девочкой, она была внучкой бабы Жени и жила в городе под названием Хабаровск. Это такой далекий город, дальше, чем Москва. У Тани папа был военный и их вместе с сестрами, и мамой постоянно отправляли жить в разные города.

– Что это у тебя за журналы такие?– спросили мы дружно с Олеськой.

– Это журналы с текстами песен, концерт будем делать, – ответила нам Танька.

Откуда она их взяла до сих пор остается неясным, но было в тех журналах много разных песен. Откровенно говоря, идея устроить концерт с первого раза мне не понравилась, петь я не любила. Нет, я, конечно, пела в детстве, когда ходила в детский сад, а еще пела на уроках музыки; песни про кавалеристов, про трех белых коней, и про колокольный звон в Бухенвальде, и даже пела вместе с мамой, когда к нам приходили гости. Тогда мама звала меня и говорила: – «А давай споем с тобой песню»! И я садилась вместе с мамой, и затягивала песню «Ну Муромской дорожке». Это была очень заунывная песня, о тяжелой судьбе женщины, которую бросил муж и ушел к молодой жене, а бедная женщина у ворот стояла, когда он проходил и там еще три сосны стояли вместе с ней. В общем, репертуар моих познаний, скажем откровенно, был далек от концертного, и для детского концерта мой песенный опыт явно не годился.

– А можно я петь не буду, а станцую танец? – спросила я.

– И танцуй! – ответила мне Танька.

Ну, танцуй этот другое дело. Тогда в моем детстве очень была популярна ламбада, музыка у нее такая заводная и движения похожие на волны. Мама говорила, что я ее лучше всех умею танцевать.

И девочки взялись за репетицию концертных номеров. Бабженькина Танька и ее сестра Маша, Олеся, Ленка с дома возле проулка – пели песни, а я танцевала ламбаду. Мы всю неделю очень серьезно репетировали, и моя ламбада стала даже лучше чем лучше всех. Настала очередь пригласить всех на наш большой концерт. На белых тетрадных листочках нарисовали приглашения «Вечером, в субботу состоится Большой концерт! Адрес Коммунальная 12». Раздали их всем бабушкам и дедушкам на нашей улице. Потом каждая девочка принесла из дома табуретки и стулья. Расставили все это в нашем палисаднике под яблоней-шатром. Получилось, ничуть не хуже чем в концертном зале. И наконец-то, объявили начало концерта.

Пришла вся улица. Танька голосом концертмейстера объявляла номера. От волнения, видя, сколько глаз на нас смотрит, мы сбивались с ритма, путали строчки, но все равно пели и танцевали, как могли. Гости тактично улыбались и аплодировали, чтобы не смущать еще больше артистов. Бабушка и дедушка после концерта поздравили меня с великолепным выступлением, сказав, что я лучше всех исполняла свой номер.

– Как ты говоришь, назывался твой танец? – спросил меня дедушка.

– Ламбада, дедуля! – шаркая по земле сандалией, ответила я ему.

Он рассмеялся своим хрипловатым голосом, и как обычно, обнимая меня, потряс слегка за плечи.

Думается мне, в тот концертный вечер, так каждая бабушка и дедушка похвалили своих внучек. А знаете почему, а потому что они безоговорочно любили нас. Это очень важно знать, что тебя любят, тогда и самый обычный самодеятельный кружок, однажды, станет Большим концертом.

Бабка Холмачиха.

Была у меня еще одна подруга, которая жила возле дому у дуба. Только не у того дуба возле которого жила Маринка-Констанция-Дульсинея. А совсем рядом, в двух домах от бабушкиного дома. Звали ее Олеся, и она не была городской внучкой, а была обычной местной девочкой, которая жила с бабушкой и дедушкой. И жила она там не как все мы только летом, но весной и осенью, и даже зимой. А где же Олесины родители спросите Вы? А представьте себе, Олеська была той девочкой, у которой были и мама, и папа, и даже младшие сестры-близняшки. Ох, и противные до жути рыжие пигалицы. Но как-то на то сложилось, видимо, это была семейная тайна и обстоятельства. Но Олеся жила с бабушкой и дедушкой. Иногда родители все-таки приезжали к ним в гости, жили-то почти на соседней улице в отдельной трехкомнатной, между прочим, квартире, в единственном на тот момент, в нашем поселке многоэтажном доме. Я помню, как ее мама и папа, приезжали вместе с сестрами на оранжевом мотоцикле с люлькой. Олеськина бабушка Надя, тогда кричала на рыжих пигалиц «Понаехали тут, заразы окаянные!» Их она почему-то меньше любила, чем Олесю, думается мне, потому что они в свою очередь не любили саму Олесю.

Бабушку Надю между собой за глаза, все в деревне называли Холмачиха. Что за слово такое загадочное, ни фамилия, ни имя. Но надо сказать, это прозвище ей очень подходило. Нас взрослые всегда учили не сквернословить и не слушать, если кто-то говорит плохие слова. Но бабка Холмачиха была исключением, как она красиво и громко, можно сказать вкусно и колоритно, ругалась так, что слышала вся деревня. Кто-то из Вас скажет, фу, как не красиво восхищаться ругательством и будет абсолютно не прав. Когда она шла по деревне, и на всю улицу материлась, то все местные куры переставали нестись, петухи, заслушавшись, сдавали свой утренний пост, кидая в воздух красные гребешки, собаки деревенские переставали лаять, затихали, притаившись в будках. Потому что рядом с такой женщиной тягаться в сквернословии и перечить было просто невозможно.

А между тем Холмачиха была маленькой, сухожилистой женщиной, сгорбившейся походкой идущей своей дорогой. И я Вам, скажу честно, не было в ее голосе злобы, а ругалась она от чувств. Я много раз играла возле Олеськиного дома, под ветвями необъятного дуба, ствол был такой огромный, что мы бегали вокруг него, играя в догонялки. И всегда молча слушая бабушку Надю, получала удовольствие от такого деревенского фольклора. Олеська та, кстати, выросла, вышла замуж и родила детей, и я, надеюсь, в ее семье дети живут все вместе, в одном доме…