Светлана Жарникова – Русский эпос (страница 13)
В нашем случае приходится говорить не о простом сходстве ножки тарногской прялки (повторяем, что эта форма традиционна для прялок Тарноги) с каменными и деревянными надгробиями Балкарии и Карачая, а об аналогиях не только в форме, но и в деталях орнамента.34 Так, в круглой части – «голове» - антропоморфной стелы, как правило вкомпонована шести- (чаше) и восьми- (реже) лепестковая розетка; ряды вертикальных полос, которые А. Я. Кузнецова трактует как изображения газырей, встречаются в той же последовательности и на ножках тарногских прялок, в частности на рассмотренной нами.
Вероятно, здесь нельзя полностью исключать возможность конвергенции, но и в то же время представляется странным такое буквальное сходство и в форме, и в орнаментальных деталях. Возможно, мы имеем дело с реликтами каких-то общих мировоззренческих схем, так как, хотя надгробные стелы Карачая и Балкарии являются памятниками сравнительно позднего периода (наиболее ранние датируются 17 веком), тем не менее, думается, аналоги им существовали на этих территориях много раньше, о чем свидетельствует безусловная архаичность, как формы, так и орнаментики. Наверное, нельзя полностью отрицать возможность сохранения в таких памятниках, как данные надгробные стелы и ножки тарногских прялок, свидетельств этногенетических и миграционных процессов далекого прошлого. Основания для таких выводов дают не только надгробные стелы Северного Кавказа, но и археологические памятники Средней Азии, где и в настоящее время живет индоевропейский народ - таджики. Так, найденный во время раскопок древнего Сарыта (Краснореченского городища) оссуарий 7-9 веков украшен резным орнаментом, удивительно похожим на декор лопаски тарногской прялки. Те же розетки, композиции из треугольников, разделенных диагональю, веточки. О сакральном значении такого орнамента говорит не только нахождение его на оссуарии, но и то, что орнамент резьбы в жилых помещениях древнего Сарыта был иной - не геометрический, а растительный.35 Краснореченский оссуарий украшают лепные фигурки «людей кушанско-согдийского облика»36 в характерной позе, со скрещенными на груди руками. И здесь вновь приходится вспомнить донце прялки в виде мужской полуфигуры со скрещенными руками и шестилепестковой розеткой на туловище. Аналогии поразительные, которые очень трудно объяснить одной только конвергенцией (рис. 12).
Кроме того, аналогичное орнаментальное решение декора резных балок-бузовезов» характерно для творчества горных таджиков, т.е. населения, в значительной мере сохранившего реликты древнейших арийских традиций. М. Рузиев отмечает, что: «в памирском жилище перекладина является до сих пор обязательной архитектурной деталью. Она всегда орнаментировалась резьбой. Связанная с древними традициями перекладина и поныне имеет широкое распространение в народной архитектуре памирцев»,37 но «в жилище Памира встречаются также перекладины, которые не выполняют ни декоративную, ни утилитарную функцию (курсив мой – С. Ж.). Они тонки, не обработаны, только ножом намечены деления на множество квадратиков, иногда с крестами в каждом из них».38 Это особенно интересно в связи с тем, что в данном случае балка-бузовез выполняла не утилитарные, а сакральные функции, и отмечающий эти функции орнамент идентичен тому, что мы видим на лопаске тарногской прялки, в нижней ее части. Надо отметить, что такая же трехгранно-выямчатая резьба была характерна для декора мазаров – «могил святых», для михрабов, т.е. объектов, связанных с культами предков и плодородия, созданных в раннем средневековье на территории Зеравшана.39
В свете того, что говорилось выше о функциональном значении прялок в качестве надгробий на территории Сербии, где вместо крестов до середины 18 века (!), по обычаю, ставили «простая древеса съ преслицомъ», мы можем предположить, что общность формы и декора северокавказских надгробий и ножек тарногских прялок вызвана в значительной мере древним единством функций этих, столь, казалось бы, различных предметов и возможным этногенетическим родством народов, пользовавшихся одними и теми же знаковыми формами с одинаковой смысловой нагрузкой.
Если это так, то дальнейшее изучение и дифференциация типов прялок и их декора дадут в руки исследователей богатейший материал для изучения этногенетических и миграционных процессов, протекавших на протяжении длительного исторического периода на обширных территориях Евразийского материка.
Подводя итог всего изложенного выше, и отнюдь не претендуя на завершенность анализа, мы можем констатировать следующее: образный язык русской прялки исключительно сложен и многогранен, прялка была, по-видимому, не просто искусно украшенной бытовой вещью, инструментом для получения нити, а средоточием мира мифопоэтических представлений, сложившихся в глубокой древности.
На редкость полисемантичная, она была одновременно и моделью мироздания, и своеобразным календарем – образом времени, и фаллическим символом плодородия, и надмогильным памятником, и образом вечной гармонии бытия с его бесконечным перетеканием жизни в смерть, а смерти в жизнь. И это, разумеется, еще далеко не все. Образный язык русской народной прялки ждет своего прочтения, и здесь хотелось бы вспомнить слова, сказанные В. В. Стасовым более ста лет назад: «Орнаменты всех вообще новых народов идут из глубокой древности, а у народов древнего мира орнамент никогда не заключал ни единой праздной линии. Каждая черточка тут имеет свое значение, является словом, фразой, выражением известных понятий, представлений. Ряды орнаментики – это связная речь, последовательная мелодия, имеющая свою основную причину и не назначенная для одних только глаз, а также и для ума и чувства».40
Своеобразные, столь близкие к индоиранским формы, в которые вылился у восточных славян фаллический культ плодородия, идентичная орнаментика, близость мифопоэтической системы восприятия мира к типично индоиранской – все это, думается, позволяет нам говорить о близости праславян и индоарьев в той глубокой древности, когда эти формы создавались и выкристаллизовывались.
Рис. 1. Донце прялки. Конец 19 века.
Рис. 2. Прялка. 1890.
Рис. 3. Ножка тарногской прялки. 1890.
Рис. 4. Резная намогильная стела. Северный Кавказ.
Рис. 5. Прялка. Конец 19 века.
Рис. 6. Прялка. Конец 19 века.
Рис. 7. Прялка. 1903.
Рис. 8. Надгробие.
Рис. 9. Надгробие митрополита Киприана. 15 век.
Рис. 10. Надмогильная плита. 14 век.
Рис. 11. Резной молоток (6-начало 5 века до н.э.).
Рис. 12. Оссуарий (7-9 века).
Рис.4.
1. Афганистан. Hindukush Carved wooden pole. 19 век.
2-3. Швейка. Вологодская губерния. 19 век.
Вологодский областной музей. Из 500 прялок имевшихся в коллекции (в 1984-1985) 124 имели надписи.
Таблицы 1, 2, 3.
Верховажский район номер № 17745 (надпись как часть орнамента).
1. Гальковский Н. М. Борьба христианства с остатками язычества в древней Руси. Т. 4. М., 1913, стр. 40.
2. Афанасьев А. Н. Древо жизни. Избранные статьи. М. «Современник». 1982. стр. 119.
3. Рыбаков Б. А. Макрокосмос в микрокосмосе народного искусства. Декоративное искусство СССР. 1975, № 1, 3.
4. Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. М. «Наука». 1981.
5. Там же, стр. 459.
6. Там же, стр. 297.
7. Каталог выставки русской деревянной скульптуры и декоративной резьбы. М. 1964.
8. Афанасьев А. Н. Древо жизни, стр. 363.
9. Да услышат меня земля и небо. Из ведийской поэзии. М. 1984, стр. 187-188.
10. Да услышат меня земля и небо, стр. 35-36.
11. Там же, стр. 122.
12. Там же, стр. 190.
13. Афанасьев А. Н. Древо жизни, стр. 76.
14. Там же, стр. 133.
15. Там же, стр. 133.
16. Махабхарата. Вып. 5. Кн. 1. Мокшадхарма. Изд. 2-е. Аш. 1983. Стр. 60.
17. Седова М. В. Ювелирные изделия древнего Новгорода (X-XV в.в.). М. 1987, стр. 176, рис. 75, 76; Седов В.В. Восточные славяне в VI-XIII в.в. М. 1982, стр. 281, табл. 18, рис. 6.
18. Гусева Н. Р. Индуизм: мифология и ее корни. Вопросы истории. 1973. № 3. Стр. 143.
19. Рыбаков Б. А. Язычество, стр. 451-452.
20. Цит. по: Бонгард-Левин Г.М. Древнеиндийская цивилизация. М.1980, стр. 293.
21. Да услышат меня земля и небо, стр. 161.
22. Бонгард-Левин Г.М. Древнеиндийская цивилизация. стр. 292.
23. Гусева Н. Р. Индуизм: мифология. Стр. 143.
24. Да услышат меня земля и небо, стр. 35.
25. В связи с символикой плодородия исключительно интересен материал, опубликованный А. А. Мансуровым в «Описании рукописей этнологического архива Общества исследователей Рязанского края» (Рязань, 1928. Вып. 2. № 128), где отмечается, что в Касимовском уездм в «чистый» понедельник катаются на донце девочки, девушки и женщины, для того чтобы лен и просо уродились «долгие и чистые». В деревне Новиках женщины садятся на донце обязательно обнаженным телом.
26. Iллiнська В.А. При скiфскькi навершники. Археологiя. Вып. 15. Киiв. 1963. Стр 53-58.
27. Яковенко Э.В. Резной молоток из Среднего Приднепровья. СА. 1969. № 2. Стр. 249, рис. 1.
28. Шеляпина Н. С. Надгробия XIII-XIV вв. из раскопок в Московском Кремле. СА. 1971. № 3. Стр 285-286.
29. Там же, стр. 289.
30. Велецкая Н. Н. Языческая символика славянских архаических ритуалов. М. 1978. Стр. 182.
31. Толстой Н. И. Об одной карпато-южнославянской изопрагме. Симпозиум по проблемам карпатского языкознания (24-26 апреля 1973 г.). Тезисы докладов и сообщений. М. 1973. Стр. 50-55.