Светлана Жарникова – Орнаментальные комплексы севера Руси (страница 12)

Таким образом, мы еще раз можем констатировать - и это требует особого внимания - что ковровый орнамент андроновской посуды был, вероятно, своеобразным знаком, символом родовой и этнической принадлежности человека, чьи вещи были декорированы именно данным орнаментом. В этом своем значении он, по-видимому, сохранялся в карасукскую эпоху (1200-700 г. до н. э.), когда зарождался "скифо-сибирский звериный стиль", и в гагарское время (700-100 г. до н. э.), так как наряду с изображениями животных на знаменитых минусинских ажурных поясных пластинах часто встречается орнамент, характерный для декора андроновской керамики, в частности решетки из s-образных элементов (рис. 34). Распространенные на Среднем Енисее в III-I в. до н. э., эти пряжки встречаются на территории Ордоса и Внутренней Монголии, что, видимо, было связано с начавшимися еще на рубеже бронзового и железного веков миграциями населения южной окраины западносибирской тайги в более южные районы.

Эти миграции были вызваны, возможно, наступившим увлажнением климата, вследствие чего резко увеличились заболоченные площади, и тайга начала наступление на лесостепь и степь. Тем не менее, еще в таштыкское время (I в. до н. э. - V в. н. э.) население Минусинской котловины отличали ярко выраженные европеоидные черты, о чем свидетельствуют портретные маски из терракоты, найденные в некоторых родовых склепах.

С. Киселев приводит слова китайского летописца о том, что у "кыргызов" (жителей современной Хакассии) "рыжие волосы, румяное лицо и голубые глаза" и констатирует, что писавший в VIII веке Ибн-Мукаффа также говорил о наличии у кыргызов "красныхволос и белой кожи" и что о том же сообщает и тибетский источник, отметивший у кыргызов голубые глаза, рыжые волосы и "отвратительную" (то есть не похожую на монголоидную, тибетскую) внешность". Кроме того, в материалах, найденных С. Киселевым в развалинах здания близ г. Абакана, имеются очень интересные бронзовые дверные ручки местной работы. Они представляют собой фантастические личины рогатых гениев, в которых "...ярко подчеркнуты их некитайские черты. Во всяком случае, они даже более европеоидные, чем самые европеоидные из современных им таштыкских погребальных масок". Он пишет: "Ручки-маски явно передают европеоидные черты, особенно подчеркнутые трактовкой высокого носа. Перед нами тот, обладавший крупными чертами лица европеоидный человек, который с древнейших времен и почти до начала нашей эры был господствующим в Южной Сибири".

Таким образом, мы можем констатировать, что традиционный орнамент, состоящий из меандроидных свастических и s-образных форм, характерный для декора андроновской керамики, продолжает бытовать на территории Западной Сибири, в частности Минусинской котловины, вплоть до первых веков нашей эры. Некоторые из этих орнаментальных мотивов доходят до Ордоса и Внутренней Монголии.

Надо сказать, что ближайшие по времени аналоги андроновским орнаментальным мотивам мы находим в памятниках Северного Кавказа конца II- начала I тыс. до н. э., то есть времени, почти синхронного периоду освоения степной и лесостепной зоны Южной Сибири андроновскими племенами (XIII в. до н. э.).

Таковы опубликованные В. Марковиным материалы раскопок склепа середины II тыс. до н. э. у селения Энгикал в Ингушетии: бляхи и булавки с дисковидным навершием, покрытые пунсонными свастическими и меандроподобными изображениями (рис. 43). Он отмечает, что, "к сожалению, до сих пор слабо изучена северокавказская керамика эпохи бронзы, почти не проведено сравнение ее с керамикой степных культур" и в то же время "...нет сомнений, что именно степные племена Нижнего Дона вклинились в пределы Прикубанья".

Среди опубликованных Р. Мунчаевым материалов погребений Лугового могильника в Ассинском ущелье (Чечено-Ингушетия) значителен процент двуовальных бронзовых блях, отмеченных знаком свастики, выбитой пунсоном в центре каждого овала. Р. Мунчаев отмечает, что "...они всегда находились около черепа или грудной клетки. Это позволяет считать их налобными или нагрудными бляхами", то есть оберегами. Интересно, что как в Нестеровском, так и в Луговом могильниках, расположенных в Ассинском ущелье, над погребениями иногда возводились курганные насыпи, и Р. Мунчаев считает, что древние насельники этих мест при погребении своих сородичей в отдельных случаях также насыпали над могилами курганы. Все это очень похоже на традиции андроновцев, как, впрочем, и обязательность наличия в захоронениях сосудов и украшений, причем на последних, как мы видим, помещались орнаментальные мотивы, более чем традиционные для андроновских памятников.

Аналогичные функции выполняли, вероятно, и налобные венчики-диадемы из листовой бронзы, с орнаментом, идентичным декору двуовальных луговских блях, найденные Б. Теховым во время раскопок Тлийского могильника в Северной Осетии. Эти диадемы украшены геометрическими фигурами - кругами, треугольниками, ромбами, а также, как правило, меандроидными и свастическими изображениями. Б. Техов отмечает, что аналогичные им диадемы были найдены: в одном из Стырфазских кромлехов (Сев. Кавказ), в селе Гехарот (Армения), на территории Азербайджана и Ирана.

Характерные меандровые и свастические мотивы он отмечает также на топорах кобанского типа из того же Тлийского могильника. Сложнопрорисованные кресты присутствуют в орнаменте находок из ряда мест Азербайджана, например на глиняном штампе, а также на стенах храма, штукатурке землянки и пинтадере с древнего поселения Сары-Тепе (рис. 45), на стене у очага (рис. 14) и пинтадерах (рис. 44) селения Бабадервиш. Эти находки датируются XII-VIII в. до н. э.

Таким образом, археологические материалы Северного Кавказа и частично Закавказья (Армения и Азербайджан) дают нам образцы использования древних священных орнаментальных форм, характерных для декора изделий верхнепалеолитической Мезинской стоянки, керамики Триполья-Кукутени, срубной и особенно андроновской культуры. Причем эти орнаментальные мотивы выполняли на Кавказе, наверное, те же сакральные функции оберегов, а возможно, и знаков родо-племенной принадлежности, как и в андроновской, и, вероятно, трипольской культурах.

Отголоски свастических мотивов мы встречаем в скифской мелкой пластике, в частности в орнаментации деталей конской сбруи, происходящих из Северного Причерноморья. А. Мелюкова считает, что ажурные бляхи-свастики, встречающиеся также во фракийских кладах, имеют скифские корни и отмечает, что они появились в Северном Причерноморье в конце VI в. до н. э. Правда, в искусстве скифов все эти формы уже значительно видоизменены и трансформированы (рис. 39. 40) согласно требованиям того условно-реалистического направления, которое носит название скифо-сибирского звериного стиля.

Подводя итоги всего вышеизложенного, мы хотели бы обратиться теперь к нашим вологодским материалам. В таблице-приложении приведены образцы традиционных орнаментов крестьянской вышивки и браного ткачества, распространенных в северо-восточных районах Вологодской области. Об исторической и этнической ситуации в этом регионе говорилось ранее, и у нас нет оснований сомневаться в славянском, а точнее, восточнославянском, русском происхождении этих орнаментальных схем. Все предложенные образцы являются фрагментами развернутых орнаментальных композиций, украшавших головные уборы, пояса, передники, рубахи, полотенца, то есть вещи в основе своей сакральные, выполнявшие кроме чисто бытовых, еще и обереговые функции, и их схождения поразительны. Как и во всем андроновском орнаменте, в северорусской вышивке и бранном ткачестве композиция делится на три горизонтальные зоны, причем верхняя и нижняя зачастую дублируют друг друга, а средняя, как правило, несет на себе важнейшие с точки зрения семантической значимости узоры. Именно здесь можно встретить самые разнообразные мотивы меандра, "гуськов" и сложно прорисованных крестов (рис. 4, 5, 10, 11, 42), абсолютно идентичные как Триполью (рис. 2, 29-31, 38) и андроновским (рис. 3, 8, 9, 13, 15, 16, 19-23, 32, 33), так и северокавказским и закавказским мотивам XIII-VIII вв. до н. э. (рис. 43-46) и скифским орнаментам (рис. 39-40, 47). Так, если орнамент из поселения Бабадервиша (рис. 14) украшал стену жилища XII-VIII вв. до н. э., и его сакральный характер не вызывает сомнения, то, вероятно, с той же целью помещено совершенно идентичное ему изображение, сплетенное в ромбические композиции, на подоле рубахи северорусской крестьянски (рис. 18).

Рисунок с пинтадера из того же поселения находит подобие в узоре свадебного полотенца, аналог - на вологодской шитой проставке для полотенца и т. д. Деталь орнамента андроновского сосуда (рис. 23) почти без изменений перенесена на вышитый подол рубахи (рис. 28), а вышивка конца полотенца (рис. 5) совершенно идентична - сложной меандроидной плетенке, украшавшей андроновский глиняный сосуд середины II тыс. до н. э. (рис. 3) и т. п. (см. рис. 4, 11, 17, 18, 24-28, 36, 37, 42, 48, 49, 50, 51). Правомерность подобных аналогий подтверждается также восточнославянским археологическим материалом. Так, сложная форма пряжки 1220-1260, найденной в конце 60-х г. на Тихвинском раскопе г. Новгорода (рис. 50), доходит без изменений до 1910-х, когда вологодская крестьянка У. Теребова, выполняя проставку для свадебного полотенца своей дочери, орнаментировала ее именно такими сложно прочерченными крестами.