Светлана Яблоновская – Монологи сердца (страница 7)
Внутри – брошь. Небольшая, винтажная, с тусклым стеклом. Муж когда-то дарил её – то ли на юбилей, то ли просто так, мимоходом, на остановке. Тогда это казалось милым. Потом – забылось. Сейчас – снова важно.
Нина достала брошь и приколола к платью. Не на выход. Просто – к себе. Не ради воспоминаний. Не чтобы всплакнуть. А как знак: я была. Я – есть.
Она подошла к зеркалу. Посмотрела. Не на лицо. Не на морщинки. Не на подбородок. В глаза. Они были спокойные. Глубокие. Словно говорили: «Вот теперь – ты.»
Этот взгляд, отражённый в зеркале, как будто ушёл дальше – туда, где другая женщина тоже давно нуждалась в том, чтобы посмотреть на себя по-другому.
5 глава. Истина с блёстками
Мария проснулась рано. На часах – пять двадцать. За окном ещё темно, только фонарь лениво рисовал бледные узоры на шторах, как будто сам сомневался, стоит ли начинать день.
Она встала, щёлкнула свет в ванной, посмотрела в зеркало. Уставшее лицо, но в глазах – упрямый огонь. Не моргнув, произнесла:
– Доброе утро, красавица. Сегодня к тебе придут.
Сказала – и тут же усомнилась в тоне. Повторила фразу с улыбкой. Потом с хрипотцой. Потом с наигранной заботой, как будто репетировала, какой быть хозяйкой. Всё не то.
– Главное, чтобы вообще пришли, – буркнула, вытирая лицо полотенцем. – А то опять окажется, что у одной – стирка, у другой – «настроение не то». Ну конечно. А у меня тут, значит, пирог сам себя печёт и нервы глажены?
На кухне уже ждали: тесто, салфетки, заварка, баночка варенья, перелитая в аккуратную вазочку. Всё – как надо. И всё – с тревогой под кожей. Вдруг не придут? Вдруг напишут, что не могут? Вдруг… забудут?
Она опустилась на табурет, положила руки на колени, будто унимая в себе бурю.
– Глупости. Никто не забыл. Конечно, никто. Просто… вдруг, – проговорила полушёпотом. Как будто, если сказать «вдруг» достаточно мягко, он не сбудется.
Прошла в спальню. Достала любимый платок. Подобрала к нему ту самую брошь – с голубым стеклом, что берегла для чего-то особенного. Посмотрелась в зеркало, кивнула себе. Потом медленно сняла брошь и отложила в коробочку.
– Слишком торжественно. Чай, не свадьба, – усмехнулась. – Хотя зная нас, это, может, и важнее.
Уже подходя к кухне, вдруг остановилась. Потянулась к шкафу, достала старую записную книжку. Нашла страницу с кривым почерком Нины – рецепт пирога, записанный когда-то, между делом.
– А если им вдруг не понравится? Скажут, пересушила? Подумать могут – ах, Мария опять в усердие ушла… – Она нахмурилась, сжав пальцы. – Но я же стараюсь. И не потому что надо. А потому что хочу.
На мгновение в квартире воцарилась та самая тишина – звенящая, как будто даже холодильник не решался заурчать. И вдруг, с той силой, с какой в ней всегда жили лучшие слова, Мария произнесла вслух, чётко и отчётливо:
– Всё, хватит. Надоело это притворство. Я хочу, чтобы пришли. Чтобы ели, смеялись и остались. Хоть на чуть-чуть. Хоть немного. Я заслужила.
И только тогда, после этих слов, в груди что-то оттаяло. Словно сама комната вздохнула вместе с ней. Она знала: сегодня будет не просто день. Сегодня будет жизнь – с вареньем, пирогом и настоящими разговорами.
Мария хоть и была известна своей крикливостью, ироничными замечаниями и любовью к пересудам, всё это было лишь бронёй. Словесным шумом, которым она пыталась перекричать собственное одиночество. Она могла накричать на человека в очереди, на продавщицу, на таксиста, на подругу – громко, резко, иногда даже обидно. Но в глубине души она была добрым, ранимым человеком, страдающим от того, что её словно никто по-настоящему не замечает. Её внутренний крик о том, что она есть, часто прятался под сплетнями и сарказмом. Ей хотелось признания, близости, родной души – но она не умела просить об этом напрямую. Уже десять лет, как Мария была вдовой, и эта утрата сказывалась на всём: на том, как она видела людей, как говорила с ними, как заполняла тишину. Кавалеры – те немногие, кто всё ещё попадался на горизонте – её стороной обходили, отмахивались вежливыми фразами, и это её разъедало. От этого она снова пускалась в сплетни, в ор, в театральные сцены – лишь бы заглушить обиду и отчаяние, осевшие глубоко внутри. Она знала, что с этим надо что-то делать. Только пока не понимала – что именно.
Мария предложила подругам встретиться почти буднично: как будто между делом, между закаткой и прогнозом погоды. Но на самом деле она подбирала слова почти два дня. Потом написала коротко, но с прицелом:
"Девочки, в субботу чай у меня. Без отмазок. Я пеку. Жду."
На её удивление – обе согласились. И Нина, и Клара. Обе. В одно и то же время. Словно не судьба, а нечто подозрительное.
Для Марии этот день был важен. Не столько из-за пирога, сколько из-за необъяснимого чувства, что что-то меняется, а она – не в курсе. Нина отдалилась. Клара – замкнулась. А Мария осталась в центре… без центра.
Она переставляла чашки уже пятый раз, поправляла скатерть, выравнивала салфетки, отступала на шаг, смотрела – и снова всё передвигала. Нервы ходили ходуном. Поймала своё отражение в дверце микроволновки – расплывчатое, приплюснутое, как будто нарочно издевалось. И тут же зашипела:
– Чего вылупилась? Сама-то когда последний раз нормально грела, а? Всё наполовину, всё через раз! Смотришь на меня, будто я тебе что должна! Холодный чай – это, между прочим, преступление, если ты не знала!
Микроволновка, как водится, промолчала. Лишь слегка щёлкнула корпусом, будто ответила: «Ну и завелась ты, Мария…»
– Вот и молчи, – буркнула она. – Меня сегодня и без тебя хватает. Только попробуй заискрить – выкину к чёртовой бабушке.
После этой вспышки она вздохнула, выпрямилась, снова поймала своё отражение и уже тише, почти ласково пробормотала:
– «Без истерик. Просто поговорим. По-человечески.»
Клара пришла первой. С порога – извинения за опоздание, хотя была на пять минут раньше. Пальто скромное, походка быстрая, будто извинялась каждым шагом. Лицо спокойное, но пальцы сжимали ремешок сумки – она волновалась.
Нина вошла ровно через девять минут. Без извинений. С мягкой улыбкой. В пальто, которое сидело так, как будто на заказ. В туфлях на устойчивом каблуке. С походкой, от которой становилось ясно – она знает, как выглядит её спина со стороны.
– Привет, Клара, – голос у Нины был тёплым, чуть тише обычного.
– Привет, Ниночка, – откликнулась Клара сдержанно, но не отстранённо. Её взгляд на миг задержался на лице подруги – короткий, мягкий, без слов.
Мария хлопнула в ладоши – чуть громче, чем надо, как будто хотела прогнать тишину:
– Ну вот! Снова в сборе. Три старухи Шапокляк. Осталось только крыску прицепить и по дворам!
Она усмехнулась – громко, нарочно, с вызовом. Но смех не поддержали. Даже она сама поняла – перебор. Он повис в воздухе неловко, как шарик без верёвки.
Они расселись, как всегда: Клара – у окна, Нина – напротив, Мария – между. Только в этот раз между ними лежало не просто полотенце со свежими салфетками и вазочка с вареньем – а тишина, настороженная, почти физически ощутимая. Будто каждая принесла с собой не только пирог и улыбку, но и что-то несказанное. Воздух будто искрил от внутренних пауз.
– Чай с молоком? – произнесла Мария, стараясь сохранить лёгкость. – Или ромашковый, как в «периоды душевной хрупкости»?
Нина выбрала ромашковый. Клара кивнула: ей было всё равно.
Мария не спешила говорить. Сначала разлила чай – сосредоточенно, почти торжественно, как будто церемония должна расставить всё по местам. Чашки звякнули. Ложечки легли рядом. Пар поднимался в воздух, пытаясь немного смягчить напряжение.
Мария села. Сложила руки перед собой, взглянула по очереди на обеих. В голосе её зазвенел тон, в котором всегда пряталась тревога:
– Ну и рассказывайте, дорогие. Как живёте? Что происходит? А то я вас теряю. Ощущение, будто одна переехала в другую галактику, а вторая в себя провалилась и пропала.
Нина сделала глоток. Улыбнулась – быстро, почти автоматически.
– Я просто немного была занята.
– Ага, – протянула Мария, в голосе скользнуло тонкое напряжение. – И судя по глазам – занята чем-то очень… оживляющим. Ну, давай. Ты влюбилась? Муж? Или сразу всё? Только не томи, я старая, могу не дожить до развязки.
Она попыталась рассмеяться. Смех вышел неровным, коротким – скорее сбоем, чем весельем. В нём была не шутка – защита. Страх остаться за дверью чужой перемены.
Нина посмотрела на неё – внимательно, спокойно. Потом перевела взгляд на Клару. Та сидела сдержанно, почти неподвижно, будто боялась пошевелиться и сбить хрупкое равновесие. Всё в ней говорило: я слушаю. я жду.
И только тогда Нина сказала – почти театрально спокойно, но без притворства:
– Я хожу на бурлеск.
– На что?! – Мария почти подпрыгнула на месте. Ложечка, которой она мешала чай, звякнула о край чашки. Брови взлетели. Плечи подались вперёд, как будто она не расслышала или не поверила.
– На бурлеск, – повторила Нина, всё так же спокойно. – Танцы. Женские. На каблуках. С пластикой.
Клара молчала. Только губы чуть приоткрылись – словно хотела что-то сказать, но не смогла. Глаза её округлились, и в них смешались изумление, осторожность и… любопытство. Очень живое.
Мария откинулась на спинку стула, глядя на подругу, как на головоломку, которую никто не просил решать.