Светлана Волкова – Джентльмены и снеговики (страница 22)

Марик прислушался. За дверью раздавались голоса. Отчетливо выделялась речь бабушки Нели – четкая, с короткими, рублеными предложениями. Так она разговаривает обычно в магазине или на почте – ёмко, без лишней никчемной болтовни. Иногда мама вставляла слово-два. Им отвечал незнакомый низкий мужской голос. Марик вспомнил выступление Гагарина по радио – у того голос был выше, звонче, что ли…

Да и какой Гагарин! Что ни говори, мечта мечтой, но Марик сильно удивился бы, если бы все оказалось так, как еще совсем недавно он загадывал. Вот уж действительно удивился бы!

– Ты чего не входишь? – прошептала Ниночка.

Пути назад точно не было. И в коридоре не отсидеться.

Марик сглотнул и ватными пальцами толкнул дверь.

Гагарина в комнате не было.

За столом сидел, положа ногу на ногу, высокий холеный мужчина в светлом, явно заграничном костюме и держал в руке чашку, манерно оттопыривая мизинец. Две ровные седые дорожки сбегали вниз по его иссиня-черной бороде, как будто гость неаккуратно пил молоко и оно стекало от уголков рта к кончику подбородка. Немыслимый серебристо-жемчужный галстук пришпиливала к рубашке золотая палочка с круглым синим камнем. Всем своим видом мужчина напоминал кого-то из итальянского кино, какого-нибудь Джузеппе или Луиджи.

На противоположном конце стола сливались друг с другом в одно целое мама с бабушкой. Дяди Жоры не было. Марик, к неудовольствию своему, отметил, что гость сидит на месте отчима, даже обидно стало за дядю Жору. И скатерть постелена белая, единственная – та, которую бабушка доставала из комода только по большим праздникам.

Марик примерз к дверному косяку.

– Зайди, Марлен, – с напускным спокойствием сказала бабушка Неля, и он сразу понял, что она сильно волнуется.

Марик отлип от косяка и сделал шаг. Скрипнула половица. Гость кивнул и улыбнулся во весь рот, обнажив ровные зубы. Ниночка осторожно и с любопытством выглянула из-за двери.

– Доча, пойдем. Нечего тебе тут. – Дядя Петя Козырев возник на секунду в проеме и тут же исчез, сметая Ниночку рукой.

…Марик подошел к столу и взгромоздился на стул.

– А где дядь Жора? – спросил он беззаботным голосом.

– Маричка, познакомься. – Мама зачем-то потянулась и приобняла сына. – Это… Александр Борисович.

– А дядь Жора-то где? – бестактно прервал маму Марик.

– Ну вот. А говорила, он до вечера с пацанятами бегать будет, – укоризненно посмотрев на маму, произнес бородач и подмигнул Марику так, будто накануне с ним о чем-то договорился. – Сам пришел, и искать не понадобилось.

Марик шмыгнул носом и пошарил глазами по стульям – не висит ли где на спинке дядь-Жорин жилет с карманами, без которого тот из дома не выходил. Жилета нигде не было.

– Ты, Маричка, помнишь, спрашивал когда-то… – начала издалека бабушка Неля.

«Итальянец» фыркнул и поставил чашку на блюдце.

– Ладно! Будет вам нюни разводить! Взрослый парень уже. Я вот, дружок, и есть твой папа.

Голос у гостя был громкий, размеренный, как у актера, который недавно читал Симонова со сцены в Доме культуры. Бабушка с мамой сидели не шелохнувшись.

– Ну, что молчишь?

– А что говорить? – тихо спросил Марик.

– Иди сюда, что ли, поздороваемся.

Марик встал и осторожно подошел к мужчине. Тот долго тряс его пятерню, словно партийный работник на официальном мероприятии, потом хлопал по плечам – сначала по правому, а потом по левому, и Марик заметил у него на пальце толстое обручальное кольцо.

– Ты же геройски погиб… – пролепетал Марик. – На Севере…

– Для кого погиб, а для кого живехонек! – Гость кольнул взглядом бабушку с мамой.

Бабушка Неля охнула и принялась подливать чай в чашки, и без того доверху полные.

– Я, сынок, раньше приехать не мог. Дела, понимаешь… А в Ленинграде проездом. В Москве живу. Половину времени по командировкам мотаюсь, «соц.» и «кап.».

«Итальянец» выдержал паузу, будто ожидал реакции.

Марик вдруг на секунду подумал, что, может быть, дядя Жора дома, просто не снял жилет, а пошел в нем на кухню или в туалет. Так ведь бывает.

– Так вот, – продолжал гость. – Должен был улетать. Завтра встреча в столице важная. Считай, что почти в Кремле. Но решил поездом. В общем, идейка мне кое-какая пришла насчет тебя. – Мужчина снова заулыбался, смерил Марика взглядом, даже как будто пощупал рукой ребра, словно покупал веник на рынке. – Да! Я, кстати, тебе лошадь привез!

Он показал на стоящую у стенки деревянную палку с прикрепленной к ней уродливой конской головой.

– Вырос я, – буркнул Марик.

– Я вот чего удумал, – не обращая внимания на его слова, пробасил мужчина. – В Москву тебя забрать хочу. Образование дать хорошее. Будущее, тэ-сэ-зэть, твое устроить. Сын все-таки, родная кровь.

– Образование? – Марик вопросительно взглянул на маму.

Та сидела сутулясь на стуле, теребила кушак халатика, отводила глаза.

– В школу тебя устроим правильную, – продолжал гость.

– Правильную – это как? – не понял Марик.

Что ж, получается, что его школа неправильная? Там неправильно учат?

– А так, – причмокнул губами «итальянец». – После такой школы хоть в МГУ, хоть в дипломаты, хоть в Кремль!

– Зачем? – отшатнулся от гостя Марик. – Я не хочу в Кремль.

Мужчина захохотал, комично шлепая себя ладонью по бедру.

– Не хочет в Кремль! Не хочет! А куда хочешь?

Марик думал было сказать: «Никуда», но губы сами произнесли:

– В космос хочу…

«Итальянец» встал, обнял его за плечи, подвел к окну, мимолетно взглянув на ожидавшее такси.

– Видишь ли, сынок… После этой московской школы, – а шанс попасть туда есть далеко не у каждого советского мальчика, – ты сможешь пойти куда пожелаешь. Хоть в космическую школу, хоть в киношную. А захочешь, со мной будешь работать.

– Это где? – все еще не до конца осмысливая ситуацию, пробормотал Марик.

– В торгпредстве. Икру будешь есть. С большими людьми познакомлю.

«Большие люди» представились Марику великанами, сидящими за их маленьким обеденным столом и черпающими поварешками черную икру из бабушкиного тазика для варенья.

– Ты, Лидия, не волнуйся. – Мужчина повернулся к маме. – У нас с Анжеликой Дмитриевной поживет. Не обидим мальца. Сын все-таки.

Марик глядел то на гостя, то на маму с бабушкой, то на страшенную лошадиную голову на палке и никак не мог сообразить, что в таких случаях надо говорить. Ведь «таких случаев» у него еще ни разу в жизни не было.

– Я думаю, так будет лучше для него. – «Итальянец» снова взглянул из окна на такси. – Что его здесь-то ждет? Восьмилетка? Завод? Ну ладно, не завод, но инженером за кульманом всю жизнь будет пахать, занимать рублишки до получки. А тут такие перспективы! Хочешь в космос, говоришь?

Марик молчал.

– Устроим и космос. Только это именно сейчас надо начинать делать, пока в креслах сидят правильные начальники. Учебный год, считай, закончился, а с сентября в новую школу пойдешь. Ну что, сын, по рукам?

«Правильная школа», «правильные начальники»… И космос тоже «правильный», с «правильными» ракетами и «правильной» икрой, размазанной по небу вместо звезд…

Вот так запросто – гоп! – и мечта сбылась. Большая холеная ново-папашина рука подсадила его под зад в космолет и нажала на красную стартовую кнопку… Или на что там нажимают? И он, Марик, летит, счастливый, в небо и из иллюминатора видит уменьшающуюся Землю и толпу маленьких человечков, а среди них – мама с бабушкой и дядя Жора. Машут ему руками, а в них – газета. А в газете той – огромный заголовок: «СЫН БОЛЬШОГО ЧЕЛОВЕКА СЕГОДНЯ ПОЛЕТЕЛ В КОСМОС!» Сын…

Марик почувствовал, как в горле встал кислый комок. А ведь когда-то он так ждал этого момента, все загадывал на Новый год, чтобы настоящий его папка нашелся! И вот сидит перед ним сейчас совершенно чужой человек, и одеколон у него чужой, и борода, и руки. И надо, наверное, его любить… А никак… Ну а если бы Гагарин тут чаи гонял вместо этого Александра Борисовича? И ведь тоже по-чужому брякал бы чашкой о блюдце, и запах был бы у него хоть и гагаринский, но все равно не родной. И голос тоже…

– А дядя Жора-то где? – почти выкрикнул Марик.

– На голубятне, сынок! – отозвалась мама. – Скоро придет.

Гость снова хлопнул Марика по плечу и поправил блестящий ремень на брюках.

– Ну, мне пора. До поезда еще масса дел. Ты, Марлен, соображай, но недолго. А то моя Анжелика Дмитриевна передумает. Да и космос закроют на переучет.

Он снова загоготал и, зачем-то сложив руки домиком над головой, изобразил, как взлетает ракета.